"Становление психолога" (не психологический монолог)

Всё моё детство и юность были сплошным кошмаром, ну как кошмаром, это понимаю сейчас, а тогда, переехав из города в село, столкнулся с неприятием и нужностью вписываться в "дружеское" окружение.

Дети — "цветы жизни", но эти цветы — "лакмусовая бумажки" своих семей, той атмосферы, в которой они росли… И, если проявлялась возможность — они отыгрывались на самых младших или слабых. Так, например, одной из первой причины травли, это моё выговаривание буквы — "Г" в то время, в пространстве своих сверстников, эта буква звучала, как что-то — между "г" и "х". И моя чистота произношения, создавала мне некоторое неудобство. Когда исполнилось лет девять или десять, подростки чеченцы вылавливали нас устраивая "бои без правил", в основном, это был Я и мой сверстник — затравленный и злой. И, вот драка, больно, но сдаваться никому не хочется, а на заднем фоне возбуждённые глаза семнадцатилетних-подростков чеченцев, заключающих пари…

Как-то, после очередной драки, возвращаясь домой, старшие подростки, подзуживая Митьку — натравили на меня… Помню обиду и гнев, заполнившие меня. Удар "под дых". Митька свалился как подкошенный… И я остро почувствовал жалость к нему, какое-то внутреннее негодование происходящим, и, прокричав всем, что я не хочу больше драться, стал убегать. Для них это казалось трусостью, в то время как внутри меня тогда — зародился бунтарский дух…

Затем, из младшей школы, нас перевели в среднюю, и мы ездили в населённый пункт за двадцать километров. Основной национальный состав — это татары и туркмены. Я любил читать и по большей частью этим и привлекал внимание, носясь на переменах со своими книгами. Снова травля, помню, что до пятого класса, практически, каждый день после уроков устраивалось развлечение, ребята-туркмены, в количестве около десяти человек, окружив меня, старались запугать, но без рукоприкладства. Ни разу не сдался, чем, наверное, и заслужил уважение. Со временем, позже, мы стали хорошими друзьями.

Первая прочтённая мной фантастика, как помню, автор Беляев — "Ариэль", "Голова профессора Доуэля", и понеслось, научная фантастика переросла в увлечение астрономией. В пятом классе читал литературу — о процессах формирования звёзд, спроси меня, что я там читал, для самого загадка. В седьмом классе прочёл "Тибетскую книгу мёртвых" (как она у меня оказалась в то время, просто не представляю). Как я вышел на неё? Скорее, она упоминалась в одном из прочтённых мной журналов, которые по моей просьбе выписывались родителями, и я даже помню названия, это: "Техника молодёжи", "Наука и религия", "Юный техник", "Наука и жизнь", не считая выписываемые журналы родителями.

По четвергам по радио, где-то часов в шестнадцать, начиналась передача о космонавтике, и я с замиранием сердца впитывал каждое слово, вылетающее из "репродуктора", в надежде, что меня сейчас не отвлекут в помощи по хозяйству. А хозяйство у нас было большое, нужно было кормить живность, вывозить навоз и т.д. Хотя, могу признаться, я был ленив, и только угроза наказания, хоть как-то стимулировала во мне любовь к физическому труду. С удовольствием смотрел передачу "Под знаком Пи". Чем же ещё увлекался? Собирал лечебные травы, интересовался целительством, в частности иглоукалыванием и прижиганием, до иголок не дошло, их было не достать, а вот прижиганием, это — да. Помню, занимался заготовкой полыни, сушил и делал из них "моксы" — порошок полыни прессованный, и, положив её на определённый участок или биологически активную точку, отвечающую за тот или иной меридиан поджигалась — выделяя тепло. До сих пор под коленями остались ожоги, в точках "Цзу-Сань-Ли". В пятнадцать лет спаял первый свой детекторный приёмник. В общем, за все увлечения, и тягу к знаниям, ответственна моя бабушка Дубко Елизавета Кирилловна, находясь за тысяча километров от меня, умудрилась через письма и бандероли с книгами зажечь этот огонёк, тлеющий и до сих пор.

После девятого класса я уговорил родителей отпустить меня учиться в ПТУ на электромонтажника. Так как мне казалось, чтобы реализовать свою мечту стать лётчикам-космонавтам, нужно начать с технической специальности, доступной для пятнадцатилетнего пацана.

Наступил 1987 год, время перемен, я комсорг, новая неосвоенная территория, взрослая жизнь. Наверно, находясь в чужом городе, я столкнулся с самой большой жестокостью своих сверстников. Наше общежитие для местных хулиганов было "меккой" — покуражиться. Если коротко, чтобы пройти на ужин, мне нужно было пройти три группы местных, первая возле общежития старалась отвесить подзатыльник и потренироваться во внезапном нанесении удара, вторая группа — чуть подальше, старалась забрать деньги — используя силу и угрозы, последняя группа — требовала вынести себе половину порции ужина. Все школьные конфликты оказались наивной игрой, там — уважалась сила, и, если ты вёл себя достойно, к тебе выстраивалось соответствующее отношение. Столкнувшись с русскими собратьями, я почувствовал, что здесь нет границы, цель не проверить тебя "на слабо", а унизить, морально раздавить. И лишь любовь к книгам, привитая моей бабушкой, формировала во мне этот стержень, который можно было бы назвать — чувством собственного достоинства. Ну и, наверное, жестокость, с "волками жить, по волчьи выть". А затем вписывался в окружение хулиганов. Вспоминаю свой первый курс с грустью и недоумением от происходящего. Постепенно приближались девяностые (время перестройки, смена политического режима).

Конечно же, некоторые моменты, мною описанные, достаточно неприятны. О конфликтах в школе, или как сейчас это называется — "буллинг", пожаловаться родителям или преподавателям не приходило в голову. Понятие психолог отсутствовало. Всё как-то выруливалось в ручном режиме, через искорёженную психику слабых и через ожесточение.

Я не люблю конфликты в любой их форме, хотя — двадцать лет боевых искусств, десять лет тренера по ножевому бою, для силовиков и гражданских. И вынесенная из тех историй — ценность человеческого отношения…

Когда меня спрашивают, как я пришёл в психологию, отвечаю — через астрономию, от макро космоса к микрокосмосу — невидимой части Вселенной.

Текст, мной написанный, немного сумбурен и где-то непоследователен, исправлять не хочу, предполагаю, что на каком-то этапе может не понравиться мною написанное, и я его сотру.