В различного рода современной психологической и педагогической литературе часто используются термин "школьный невроз". Сам термин возник ещё в 1960-е годы, и он означал особый невроз, который был вызван посещением школы и проявлялся в массе симптомов, среди которых доминирует нежелание идти в школу. Научного, то есть клинического, определения школьного невроза до настоящего времени не существует. Под этим термином понимается целый комплекс проблем современного учащегося. Наиболее распространённое определение "новой болезни" звучит так: несовместимость особенностей личности учащегося и школьной ситуации — мне это определение кажется неполным. Современные школьные неврозы несильно отличаются от других неврозов, единственное отличие лишь в месте возникновения — это триада людей — ребёнок, родители и педагоги. Этому неврозу около 50 лет и он почти не имеет клинического описания, скорее, разрозненные сведения о симптомах и возможных причинах. Но есть в нем одно любопытное образование — дидактогения, то есть болезнь, индуцированная школой, той системой отношений, которая сложилась в данной триаде. Фактически, школьный невроз — это устойчивый дискомфорт, привычный стресс, связанный с отношением к школе, а ещё постоянная тревога, устойчивые страхи, тихая паника, ужас, который испытывает школьник. К самым частым признакам школьного невроза относят:
- нежелание идти в школу,
- часто забывчивость, нарушения памяти и внимания в виде истощаемости,
- страх отвечать у доски,
- избегание вопросов о школе,
- повышенная плаксивость, неустойчивость настроения,
- вегетативные симптомы в виде утомляемости, потливости, покраснения кожи, зуда, мурашек, диареи, метеоризма и т.д.,
- физические проявления тревоги в виде грызения ногтей, кусания губ, непоседливости,
- повышенная агрессивность, раздражительность, сочетающаяся с унынием,
- эпизодически нарушения аппетита и сна,
- частые прогулы, снижение успеваемости,
- диатезы, частые простуды, головные боли, напряжения.
Отмечу, что это не диагноз, а скорее феноменологическое описание трудностей адаптации школьника, впоследствии приводящее к нервно-психическому расстройству. С этой триадой всегда было связано масса проблем в разные годы и эпохи, потому что это, прежде всего, люди с их потребностями и чаяниями. Родители, порою, вносят в развитие неврозов свой существенный вклад, особенно в последнее время, учитывая современное состояние образования, скорость жизни, уровень амбиций. Первый вопрос, который задаётся ребёнку, пришедшему из школы: "Какие оценки получил?", "Как в школе?" Но задумывался ли кто-нибудь, как чувствует себя их ребёнок, ожидая каждый день именно этот вопрос, особенно если он фактически единственный, и получил он в школе не бог весть что? И ещё особенно, если за честным ответом об очередной неудаче обычно следует либо упрёк, либо многозначительные вздохи. В последнее время на слуху дети миллениума, их называют детьми ЯЯЯ, МиМиМи или поколением XYZ, они родились в эпоху конца 20 и начала 21 века, так уж получилось, что это время социально стало переломным для страны, в которой мы живём, существенно сдвинулись планки всех институтов жизни, в стране произошёл резкий скачок во всех направлениях, что не могло не отразиться на институтах семьи и образования. Вслед за коллективистской моделью сформировалась новая и совершенно неясная для прежних поколений индивидуалистическая модель жизни и описания феноменов современной реальности. Это повлияло и на детей, теперь они воспринимаются как некий проект родителей, некая инвестиция, философия Self-Madе, многие мои коллеги называют это время — "разгулом человеческого нарциссизма", когда личные достижения становятся центром, подпитываемые новой современной культурой потребления. Дети и подростки очень поменялись, но остались детьми, они стали лишь более амбициозны: иногда это хорошо, нам есть чем гордиться, но если же этот контекст единственный — который подкрепляется родительской заботой и контролем — то всегда есть опасность создать перфекциониста, одинокого ребёнка, заточенного лишь на успех. И тогда такой школьник воспринимается лишь как продолжение родителей, их своеобразное нарциссическое расширение, любые промахи и успехи которого родители воспринимают как личное оскорбление. В связи с этим закономерно формируется другой аспект, основанный уже на коммерциализации образования и формировании культуры заказчика в виде родителя и исполнителя в виде учителя — что в плохой успеваемости может быть виноват только учитель и школа.
В общем, у этой триады очень разносторонние отношения и богатая внутренняя жизнь, но самая важная часть этой триады, и она же и её проблема — это ответственность, которая в современной культуре образования и социальной жизни стала практически неделимой среди этих участников, все дружно от неё стараются отказаться, раз от раза вступая в хорошую игру, которую Эрик Бёрн в своей книге "Игры в которые играют люди" называл "суд", а Карпман описал эти взаимоотношения в виде треугольника власти, где есть "спасатель", "жертва" и "преследователь", и каждый раз, играя в эту игру, роли закономерно меняются, но суть всегда остаётся прежней. Что же касается ориентации только на успех, здесь всегда есть опасность перегнуть палку и создать условия для обрушения самооценки школьника, ведь настраивание только лишь на это, без реализма, создаёт условия как раз для невротических переживаний, когда это не обнаруживается, а экзамен "хорошо и отлично" не сдаётся. Здесь, мне кажется, нужно соблюдать, как и во всём остальном, меру, очень много говорится об успехе и очень мало говориться о проигрыше, хотя основа взросления и любая педагогика основана на опыте, а какой же опыт без ошибок. Таким образом, мы видим лишь одну сторону медали, и очень тяжёлые переживания учеников, загнанных в угол своих же достижений и амбиций.
Вернувшись к началу, мне кажется важным добавить, что мы все, порою, очень сильно боимся подростков. Их переживаний, их вопросов, их взросления, мы тяготеем к их инфантильности, пугаясь того, что они могут пропустить школу, и не понимая, почему они так волнуются перед первым свиданием. При этом мы сильно торопим их, требуя взрослости в вопросах, где он они не разобрались. Когда мы находимся с ними рядом, всегда присутствует то странное ощущение неловкости, стыдливости и напряжения, то ли от того, что от них нет прикрытия, и они не пугаются задавать неудобные вопросы, то ли от того, что они протестуют против коньюктуры и двойных стандартов, с жестокостью уничтожая власть в лице родителей. Это ощущение ни с чем не спутаешь, его хорошо поймут педагоги взрослеющих учеников и терапевты, работающие с подростками, а также масса специалистов, так или иначе связанных с ними и их жизнью. Они пугают, они раздражают, они не позволяют стабильности существовать в любом виде, никогда не знаешь, что он скажет сегодня, как он сходит в школу, что у него вообще на уме. Нам остаётся иногда очень сильно тревожиться, и от греха подальше ещё больше контролировать их, а они закономерно бросаются в бой, ты злишься, вы ругаетесь, а потом ничего, и нужна огромная сила духа, вернее её "слабость" (как нам кажется), чтоб признаться ему, что ты тоже человек, не одевая маску морализатора. С ними тяжело, всегда присутствует ощущение, что тебя разоблачает, вот-вот и он скажет — "Так я и знал, ты ничего сам не знаешь, а меня учишь". И ты будешь разрушен этим, разозлён и разочарован, и так сложно будет удержаться от проявления своей силы, чтобы не задавить его и восстановить статус кво, но как только ты это делаешь — он отворачивается от тебя совсем. Но есть в этом родительском и учительском разочаровании ещё один контекст — как только подросток видит это — он понимает, что он не один, с ним рядом такой же человек, который так же боится, обижается, злится и страдает. Выходит, взрослые всегда врут подросткам, скажете вы, я думаю, нет, они боятся и иногда привирают, чтоб не остаться наедине со своим бессилием, ведь проще прикрыться от него опытом, знаниями, камерами, психологами и школой. В итоге всё, что нам, взрослым остаётся на границе контакта с подростками — это наша честность перед ним и самими собой, а это очень дорогого стоит. Если же мы не будет честны, он может остаться один, и перестанет чувствовать опору хоть в ком-то ещё кроме себя, он будет неустойчив, лабилен, текуч, а если ещё и гормоны бушуют в это время, то это превратится в довольно печальную картину.
Введение же ЕГЭ в эту триаду породило массу вещей, сопряжённых с современной культурой и обществом, массу слухов, домыслов и фантазий, нашло отклики и критику среди самых разных кругов общественности. ЕГЭ сейчас воспринимается как некое мерило обучения, статистическое, количественное и формальное, оно как облегчило жизнь абитуриентам и унифицировало современное образование, так и, кажется, во многом обезличила школьную жизнь, скорее обеднило её. Для многих родителей ЕГЭ, прежде всего, стал своеобразным тестом на родительскую профпригодность — "Мы проходим по баллам, а вы?" Для большинства важен именно результат, ведь от набранных баллов зависит и финансовая сторона дальнейшего обучения. Страшен не сам ЕГЭ, а то эхо, которое он вызвал в семьях подрастающего поколения, то эхо, которое он вызвал в школах, на брифингах учителей, в офисах на работе родителей, ведь если отбросить мишуру современной социальной паранойи и несмолкающих споров вокруг этого события — то мы с вами увидим обычный экзамен, просто сильно формализованный. А та тенденция, которая сформировалась за последнее время — лишь показатель той напряжённости в отношениях с подростками и результат её. Представьте на минутку — как проходит современный экзамен — это же прямо спец-операция — камеры, досмотр, куча специалистов, наблюдатели, охрана, списки, педагоги, сколько ресурсов стянуто для одного простого экзамена, и сколько тревоги порождено всеми этими ресурсами у участников и тестируемых. Я очень хорошо представляю ощущения подростков в этот день, вернее их ощущения за 2,а то и за 3 гола до ЕГЭ, когда в некоторых школах вводится линия подготовки к экзаменам: это ежедневное столкновение с идеей невероятной важности обычного для школы события, невероятной по подготовке постановки этого экзамена, тревоги родителей, которые и так запутаны хитросплетениями школьных программ, или просто утомлены и дистанцированы от детей, педагогами, которые по разным причинам выступают невольными заложниками системы. Эта индукция тревоги сравнима по силе с массовым психозом, и мы получаем в сухом остатке жутко напряжённых и испуганных родителей, подростков и педагогов. Фактически это и есть то, что является современным школьным неврозом — взаимная система индицирования тревогой, напряжением и страхом, с подключением всех органных систем, которая позже выливается в астено-невротическую симптоматику у самого слабого участника этой триады — у ребёнка. Важный вопрос про ажиотаж вокруг ЕГЭ определяют также издержки его внедрения, у психологов есть такой тест: попросить шахматиста играть половину партии по шахматным правилам, а половину — по правилам игры в шашки, в связи с этим у большинства испытуемых проявляются симптомы классического невроза. Из этого следует вывод: нельзя менять правила во время игры, в частности, этому способствует год от года меняющаяся процедура, недостаток информации для всех участников процесса и неоперативность Минобрнауки. ЕГЭ оброс мифами, причём самыми что ни на есть нелепыми, в которые подчас верят все, даже педагоги.
Для того, чтобы справиться со всеми этими факторами, мне кажется, важно начать с малых шагов. Первое, что будет полезным — это точная и честная информация для всех участников событий, причём для каждого должна быть своя информация о методах и процедурах проведения экзамена, это очень хорошо купирует то невыносимое состояние тревоги у всех участников процесса. Второе важное условие — это профилактика, то есть система несрочного вмешательства в жизнь школы и подростков на этапе предподготовки к ЕГЭ в виде круглых столов, работы с мифами и предрассудками про единый экзамен, психологических групп подготовки к ЕГЭ, групп подготовки родителей к ЕГЭ детей (есть очень хорошие примеры, когда родители в рамках круглого стола решали вопросы из экзамена), в этом месте можно говорить о своевременном введении участия психологов на экзамене, но полезнее их участие как раз в рамках профилактики. Но самое главное это, наверное, то, в чем школа просто не может участвовать — это семья, там, где всё родилось и всё развивается, там, где есть выпускник и его родители, и там нет волшебных рекомендаций, или золотых советов, там надо просто быть с подростком, видеть его, принимать его таким, какой он есть, там нужна особая родительская работа и забота, это бывает вполне достаточно, чтобы справиться со всеми трудностями, и ЕГЭ, бесспорно, не самая страшная трудность на пути взрослеющего подростка.
