В последнее время я узнала о себе столько, сколько не знала за всю жизнь. У меня так здорово стало получаться понимать и слышать себя, доверять своим чувствам. Собственное мнение стало для меня действительно авторитетно. Я шла, я возвращалась к такой дружбе с собой и любви к жизни последние несколько лет. Я приложила массу усилий, я рискнула многим и многого лишилась, и все ради одного — вновь обнаружить, наконец, саму себя. Ни хорошую, ни плохую, а такую, какая есть.
И я бы рада чувствовать теперь одно только счастье, но ничего не выходит. Во мне позвякивает ещё и страх. Воспоминания о ещё недавно привычной для меня жизни, так живы во мне. Все было серым, бесчувственным, каким-то полумёртвым, и это казалось нормальным — вот, что страшно. А вдруг я снова стану безэмоциональной, холодной, вдруг снова стану пытаться подогнать себя под очередной бестолковый шаблон — вот, что пугает меня. Что, если чьё-то желание видеть во мне ту, кем я не являюсь, снова окажется для меня важнее себя самой? Что если ненорма опять покажется мне нормой — как я пойму, что заблудилась?
Такие мысли терзали меня, не давая, наконец, насладиться возвращённым правом дышать полной грудью. Мне захотелось побыть в одиночестве, уйти туда, где все чужое слетит с меня с ветром, словно жухлые листья с цветущего дерева. Я отправилась на природу, и единственным, кому я позволила сопровождать меня в этом глубоко личном путешествии, был мой верный друг и любимый питомец — пёс Тапас.
Мы пошли привычной дорогой: слева от нас простирался огромный лес, край которого не виден взгляду, справа — скромная череда небольших заброшенных полей. Увидев орла, я остановилась. Я впилась в него глазами, стремясь уловить каждое движение, догадаться о том, что он чувствует. Он кружил какое-то время, я ждала, что он стремительно спланирует вниз, увидев добычу — обычная картина. Но заинтересовавшись чем-то на земле, он полетел почему-то очень медленно, даже лениво. Я наблюдала такое впервые.
Тапас то сопровождал меня на дороге, то уносился в сторону. Я люблю смотреть, как он ведёт себя на природе, но сегодня его поведение особенно сильно привлекало моё внимание — я будто старалась обнаружить в нем что-то, чего не замечала раньше.
Я вспомнила о том, как Тапас впервые попал ко мне домой. Была очень суровая зима. Мне позвонила моя знакомая и, чуть не плача, сообщила, что на остановке рядом с её домом выкинули беременную суку. Она пролежала три дня, практически не двигаясь — она ждала, что её хозяин все же вернётся за ней. Ни уговоры продавщицы из магазины неподалёку, ни еда не сдвинули преданную собаку с места. Но вскоре она, видимо, почувствовав, что время пришло, ушла рожать под ларек.
Моя знакомая, зная, что я планирую завести крупную собаку, предложила мне забрать одного щенка. Вообще-то я рассчитывала на породу и родословную и откликнулась на просьбу больше из желания выглядеть хорошей и добросердечной. Поведение брошенной суки меня поразило. Она не отходила от ларька ни на шаг, как мы и ожидали. Своих слепых щенков она спрятала очень глубоко. Ни сосиски, ни колбаса её не прельщали. Я подошла к ней и стала уговаривать: "Ну, пойми, мороз ведь. Они замёрзнут, а так мы хоть одного заберём". Должна признаться, я делала это для очистки совести, я замёрзла и просто хотела домой. Но к моему удивлению, собака вдруг развернулась и пошла за соседний дом. К тому времени, как она обошла его и вернулась, из под ларька был извлечён первый попавшийся щенок. Ему было всего два дня.
Так, не узнав ничего о своей природе и о правилах поведения в стае, которым собак обучает мать, Тапас попал в человеческую семью. Он был выкормлен искусственным сучьим молоком, его мама даже не успела потаскать его за шкирку. Он засыпал только с запахом человека и никак иначе. Он получил своё имя в честь наиболее важного для меня в тот период принципа ниямы. Тапас был вегетарианцем почти до года и за бананы и сливы готов был Родину продать. Куски мяса и кости на улице он переступал, даже не принюхиваясь. Тапас пил, пока никто не видит, кофейный напиток "Лето" с молоком и сахаром из оставленных кружек. Он не был дрессирован или обучен командам, зато знал множество мантр. Тапас приподнимал уши при слове "Шива".
По мере того, как ослабевал фанатизм его хозяйки, жизнь моего пса стала потихоньку налаживаться. Он стал получать мясо и узнал, что такое каша и собачий корм. Мантры звучали все реже, а вот строгие "сидеть", "лежать", "дай лапу" и "место" — всё чаще.
В жизни Тапаса было множество странных и неуместных для воспитания и содержания собаки вещей. Неожиданно он вырос почти в кавказца, поэтому долгое время его дёргали за поводок при виде любого прохожего — в страхе, что он может кому-то навредить.
Но прошло время, я изменила своё отношение к себе и жизни, а вместе с тем и к нему. Когда я впервые отправилась с ним в лес без поводка и специально взятой для него воды, я окончательно убедилась в том, что настойчиво шла против природы животного бессовестно долго. Тапас не отходил от меня даже на полшага, словно маленький запуганный ребёнок. При его устрашающих габаритах это было особенно наглядно. Мы гуляли около четырёх часов, стояла страшная жара. Пёс с толстенной шерстью измучился от жажды. Он заходил в редкие лужи в тени, брезгливо нюхал и выходил. И только к концу нашего путешествия Тапас позволил себе, наконец, быть собакой и вдоволь напился из очередной лужи.
Наблюдая за ним сегодня, я думала о том, что произошло, наверное, все возможное, чтобы убить в нем его природу. Тапас не знал своей матери, не играл с братьями и сёстрами, не учился поведению в стае. Он был очеловечен донельзя, заперт в квартире просто крошечной для такой собаки, как он. Я помню, как всерьёз взявшись за дрессуру, думала, что он ложится посреди дороги в просторном коридоре, чтобы занять территорию, показать своё превосходство. Но я быстро поняла, что дело в этом: куда и как бы он не лёг, он все равно посреди дороги — такого уж он размера.
Тапас поведением был похож на кого угодно, только не на собаку. Но все же, вырвавшись в свободное пространство, где земля, растения и ветер, он моментально становится самим собой. Он носится по полю, успевая регулярно прибегать, чтобы убедиться, что хозяйка в безопасности. Он подставляет лоб мне под ладонь и тут же снова убегает куда-то. Теперь он уверен в себе, он настоящий защитник, служивый пёс. Он больше не пропускает ни одной лужи — похоже, вкус кофейного напитка "Лето" не сравнится со вкусом дождевой воды вперемешку с землёй. Что бы с ним не происходило, его природа взяла верх и над обстоятельствами, и над странным воспитанием, и над всем, что ей противоречило. И ему не пришлось для этого что-то анализировать или подводить итоги. Он не идёт рядом со мной и не придаётся тяжким думам о том, чего бы побояться, хотя причин у него хватает. Он — зверь, и он просто живёт.
Я смотрела как Тапас валяется в траве и думала о том, что испугалась напрасно. Мне вовсе незачем быть начеку — чтобы со мной не произошло в будущем, моя природа — человеческая, женская, живая — всегда будет стремиться наружу и всегда будет гораздо сильнее.
