Рассказ-аллегория
В мире, в котором мы с Вами существуем, по традициям религиозных конфессий христианства и его всевозможных ответвлений, существует некоторое деление всего сущего на "добро" и "зло".
И вот, с рождения и до смерти, обуреваемые это самой верой в то, что мир поделён ровно на две части, мы с Вами уже вспоминаем такие слова, как мораль, нравственность, чистота и религия, а на обороте одной и той же медали встречаем похоть, наглость и безумную страсть к познанию самой жизни таковой, какой она была, когда задумывалась Творцом.
И одни, вещая на территории мира о том, что есть правильность и неправильность, доброта и злоба, любовь и ненависть — уже строят нам клетку из собственных стереотипов и шаблонов.
А другие, вырываясь за пределы этой клетки, уже начинают обнаруживать, что нет ничего постоянного, и невозможно описать одно и то же событие однобоко с позиции "хорошо/плохо"…
И этих самых других, шутливо-"похотливых" любителей всего сущего, начинают непристойно высокоморально и нравственно давить короли "правил".
И начинается всё это безумие, конечно же, с детства, когда мать, один из самых древнейших архетипов, говорит малышу, что нужно жить вот так-то и так-то и никак иначе.
Продолжается это хаотичное навязывание истин в детском саду, когда воспитательница перед обеденным сном уже рассказывает о мальчике, неуснувшем и недавшим себе отдохнуть, который так страдал, что и страданий-то самих не осталось.
И довершает эту невероятно хитро выстроенную клетку общество во всех его проявлениях, когда юный двенадцатилетний художник слышит тут и там, что его творчество совершенно не творчество, ибо не формат.
И вот, на корабле юности, выплывает в жизнь новый человек, забитый этими рамками форматности и высокоблагочестивости, религиозности в огромную тюрьму стереотипов и шаблонов, которые так неприветливо серьёзно и глупо навязываются с самого детства.
И что же ему остаётся, кроме как не сломаться, как маленькая тростинка, под внутренним надломом творчества и свободы — пред внешними грамотными и невероятно усердными в своей праведности "вершителями судеб"?
Церковность и глубинно верованные показы себя на помостках храмов со свечкой в руках, выдавленные, навязанные слёзы перед умершими, с единственным внутренним оправданием: "Ведь так делают все"…
И вдруг, запыхавшись от неожиданности, Вы встречаете небольшого росточка старика в метро, который улыбается, глядя на толпу, бегущую по делам в суете, и Вы не можете понять, чему же здесь улыбаться?
На улице непроглядный туман и стеной пробиваются к земле капли свежего дождя, и с утра в новостном блоке снова говорили о массовых убийствах и истерии, … но,… но этот старик улыбается поверх очков, и радуется непонятно чему, как ребёнок.
И в Ваше сознание закрадывается мысль, а не пьян ли он? Ведь только напившись или обкурившись, Вы сами в состоянии раздвинуть собственные рамки и установки, за которые цепляетесь, как за истину в последней инстанции, и в голове снова пролетает по пьяни вперемежку с глубоким дрёмом: "Ведь так живут все!"…
"Ведь так живут все!"…
Хорошее самооправдание, правда? Перед ненавистной работой, или истеричными припадками супруги? Или безумной расчётливостью друзей в их дружбе.
И Вы же уже успели забыть, что такое Любовь без правил и Законов?
Теперь Вы всё объясняете себе через медальку: хорошо/плохо, и умудряетесь вещать откуда-то с поверхности своей собственной шизофрении — я Должен ему, а он Должен мне, потому что это "хорошо/плохо"…
И как во всём этом "дерьме", уж простите за красное словцо, этот старик умудряется радоваться, когда в пропахшем потом вагоне подземки ему наступают на ноги, и группа молодых людей уже перематерили весь свой словарный запас?
И невольно, сквозь "неправильность", Вы, как бы случайно, подсаживаетесь к нему, и разворачиваете газету: "Комсомольская правда", и неожиданно слышите хохот с правой стороны. Да, это странный старик, прочитав название газеты, засмеялся до слёз.
И, недоумевая, Вы выпаливаете в нарастающей ярости:
— Что смешного?
С минуту странный спутник молчит в улыбке, а затем скромно произносит:
— И Ты Веришь в то, что правда бывает "Комсомольской"?
И Вы чувствуете, как эта простая фраза повергает Вас в шок и трепет, непонятные и оттого так пугающие, ведь в Вас всегда вызывает страх то, что не поддаётся пониманию и обыденности…
— Да, верю. — Сухо отвечаете Вы. Затем задумываетесь и добавляете: — Да не важно, какая она.
А старик снова смеётся, и лучезарно смотрит в Ваши глаза, от чего по спине гуляют уже третьи "мурашки"…
— Хочешь, я покажу тебе настоящую правду?
И в борьбе с собой, непонятно откуда взявшейся, Вы совершенно теряете нить контроля над всем, что происходит, и вопреки здравому смыслу, так грамотно навязываемому Вам с рождения, делаете пару положительных кивков.
Происходящее далее совершенно сбивает Вас с толку, так сказать, выбивает Вас из центра круга и придуманной вами же зоны комфорта.
Открывая глаза, Вы понимаете, что говорить, ровно так же, как и встать Вы не можете, а на знакомом лице матери совершенно нет морщин, и она читает вам какую-то сказку, а изнутри переполняет неимоверная, безмерная, самосоздающая себя радость и восторг от звуков маминого голоса, и Вы тянете ручки (их размер прилично сократился) и смеётесь, не от историй, которые передал автор сказки, а от счастья быть рядом с мамой, слышать её голос, смотреть в её нежные и немного уставшие глаза!!! (И Вам совершенно не надо напиваться в стельку, чтобы ощутить эту любовь… Странно, правда?)
Хлоп. Всё вертится, и Вы снова открываете глаза, и …
О, чудо, старенький бабушкин дом, запах черничного пирога, яркое летнее солнце пронизывает лучами знакомую кухоньку.
И Вы прыгаете по дому, будто мячик-попрыгунчик, в предвкушении сладости и невероятной красоты вкуса бабушкиной "стряпни".
И Ваш друг из соседнего дома уже зовёт Вас бегать по лужам после недавнего слепого дождя, и несмотря на крики отца: "Не смей!", ловко поворачиваете знакомую, плохо прибитую дверку в штакетнике, и мчитесь навстречу приключениям, как первооткрыватель счастья и радужности хлюпания по свеженакапанной луже!
А Ваш друг уже предлагает Вам сбежать от обеденного солнца к деревенской речке, и половить ужей!
И вот беда, правда, вас совершенно не волнуют цены на нефть, или "мерзость" ужей, или обида родителей, или что же Вам за столь высокоблагосчестивое одолжение поплавать с ним, отдаст друг.
Вы просто рассекаете воду, и изучаете кривые отражения облаков, от ряби, возникающей из-за Ваших прыжков с тарзанки, и в визге от восхищения снова и снова ныряете, доставая ракушки или рака из самого дальнего кусочка илового дна… и смеётесь! Смеётесь над всеми причудливостями отражения в воде…
И мама уже кричит с берега: "Срочно домой! Ты наказан!"
Но вы же знаете, что обижаться на вас долго никто не будет, просто потому что Вы радуетесь и в радости не делаете ничего того, на что можно было бы долго обижаться! …
Хлоп. И Вы снова открываете глаза в забитом людьми метро. А внутри яркие лучи солнца уже смыли с настроения остатки тех навязчивых мыслей о запахе пота или пьяных юношей по соседству и пр.
И в непонятном восхищении Вы поворачиваетесь к старику, и неожиданно обнаруживаете, что никакого старика-то и не было.
Это просто Вы сами решили напомнить себе одну простую истину, единственно верную в нашем мире: Всё, что я имею, я строю сам!
Вспомните, друзья, то время, когда всё было светлым, и даже лягушки и ужи не вызывали неприятных ощущений внутри, и рвение к изучению всё новых горизонтов мира делало Вас изнутри наполненным невинностью и счастьем просто быть таким, какой Вы есть!!!
