Что мы слышим?

Мы слышим то, что хотим услышать. С этим можно бороться и убеждать другого, чтобы он услышал именно меня. Однако можно принять как условие — раз другой слышит то, что ему охота, значит, именно она и нужна, чтобы он мог слышать и понимать речь, обращённую к нему.

Поэтому, если мне требуется быть услышанным и понятым, охоту и нужно передать другому человеку, вложив её в речь. Вот ведь задача…

Как это сделать?

Подсказкой может быть изречение Горация: "Плачь сам, если хочешь, чтобы я плакал". Если приложить это к вызыванию охоты в другом человеке, то получается так: чтобы вложить силу охоты в речь, нужно её самому иметь.

Итак, первое условие действенной речи — иметь охоту самому.

Да что там речь! Охоту иметь — вообще здорово! Но почему-то с речью мы это ключевое условие обычно проскакиваем. Нам вроде хочется от другого чего-то, но так, чтобы он на нас поработал и охотно сделал то, что нам требуется. Хочется, чтобы нам помогли, а лучше сделали за нас, а частенько и вместо нас. То есть нас как будто не должно быть в таком действии. Другими словами, очень хочется, чтобы другой вложился своими силами в нас, просто потому, что мы его как-то попросили. И это "как-то" чаще всего с недостачей силы охоты, налегке. А вдруг прокатит?!

Из-за этого нашего слабого хотения-ожидания мы получаем отказы в просьбах. А затем ищем хитрые способы управлять вниманием другого человека. Поскольку чуем: там, где внимание — там и сила. Этот поиск делает нас в какой-то мере способными очаровывать, морочить голову другому, обалтывать, объегоривать, в общем — манипулировать, как обычно об этом говорится.

Именно "манипулированием" мы теперь считаем любые способы заставить другого сделать то, что нам нужно. Но между "манипулированием" и управлением есть ключевая разница. Действительное управление идёт только на взаимной охоте и разумно. А действительное "манипулирование" — это кукловодство. Водить куклу — это дёргать за некие нити, как фигурку марионетку, у которой нет своей воли. А по сути — нет души. Собственно, нам потому и неуютно от манипулирования, что оно не предполагает наличие у нас души. При манипулировании не должно быть того, что имеет свою охоту. Манипуляция — клубок тончайших приёмов, как из человека со своевольной душой сделать послушного робота.

Кто в вашей семье требует послушания? Тот и кукловод.

Чтобы управлять, нужна взаимная охота. И необходимо взаимное понимание того, на что охота направлена. Получается, что к манипулированию мы прибегаем тогда, когда нам не хватает охоты понять другого? А почему не хватает? Не очень-то и хочется?

Но, если не очень хочется, зачем тогда нам много выкладываться, долго учась, например, ораторскому искусству, как заставлять другого делать то, что нам вроде не очень нужно? Странно и запутанно.

В этом определённо есть ловушка. Но, судя по всему, к манипулированию мы действительно склонны прибегать в тех случаях, когда в том, что мы хотим, не хватает нашей охоты. А то и совсем её нет.

Но что-то же нами движет, когда мы делаем дела неохотно! Как правило, в таких случаях то, что нами движет, связано чужими желаниями и целями, которые живут в нашем сознании. Попросту живёт образ желания, например, отца или матери, и заставляет нас действовать, потому что мы его принимаем за образ своего желания. И, действительно, многие из нас поступают и заканчивают конкретный ВУЗ потому, что так хотели родители.

В этом и ловушка — нам своей силы охоты потому и не хватает, что она связана чужими желаниями, попавшими в нас в прошлом. Если убрать чужие или свои отжившие, прошлые цели и желания, то вернётся та охота, которая тратится на их обслуживание.

Вернуть и раскрыть свою охоту, которую можно передать другому — первый шаг. Второй, научиться вкладывать её в речь. И для начала можно поработать со сдержанностью, которая в том числе и от правящей нравственности. В нашем обществе нравы такие, что ярко и открыто хотеть — не принято.

Мы привыкли придерживать свою охоту, нас с детства этому учат. Не кричать, не бегать, не шуметь, то есть не жить, по сути, как ребёнок, а жить как взрослый. Приводит такая дрессура к тому, что внутри оказывается задавленным какой-то я, маленький и хотящий кричать и прыгать, но ребёнок, который по мере взросления оказывается запертым внутри, и становится моим внутренним ребёнком.

О, на эту тему много написано! Но большинство советов сводится к совету побыть ребёнком. Это должно быть целительно. Однако без осознавания причин, по которым внутренний ребёнок появился, сдержанность будет повторяться и повторяться, а напряжение от этого так и будет накапливаться.

При этом у внутреннего ребёнка много силы охоты. Охота для ребёнка — это, можно сказать, среда, в которой он живёт. И, как правило, ребёнок потому и не осознаёт охоту как силу, и не осознаёт её влияния и действенности.

Но учить осознавать надо не своего внутреннего ребёнка, а себя. Тогда охота потечёт новыми путями — в настоящие дела, а не в те игры и игрушки, в которые мы не доиграли в детстве.

И выходит, чтобы в речь вложить силу, нужно перенаправить её ток из прошлого, в настоящее. И в настоящем ясно видеть то, что ты хочешь от другого человека.

И второй шаг, который необходимо сделать, чтобы силой охоты наполнить свою речь — имея охоту, надо увидеть, что хочет другой.

Мы всегда нацеливаемся своим говорением на новую, лучшую жизнь, на успех. Но частенько в этом успехе нет других людей. В своих мечтах плоды успеха пожинаешь ты сам, а другие лишь присутствуют, восхищённо глядя со стороны и немножко снизу вверх.

Мы одиночки во многом, поэтому наша речь, особенно в главных делах — это, прежде всего, речь одинокого человека, который хочет найти друзей или близких по духу людей. Мы это чаще всего скрываем, из-за старых душевных ран. И поэтому речь слабее, чем могла бы быть, если перестать скрывать нужду в конкретных людях.

Просто представьте, сколько силы охоты увязано в том, что мы ищем настоящих друзей, которые не предадут, соратников, которые будут с тобой до конца, единомышленников, которые живут тем же, чем и ты. Мы ищем друг друга в огромной человеческой толпе, собравшейся за многие годы. И уже так привыкли к этому одиночеству в толпе, к тому, что не можем найти своих, что глядим на этот человеческий лес и не видим деревьев.

При этом и найти-то мы можем, только используя речь. Но говорить должен ты! Надо звучать своей охотой, чтобы услышали именно тебя, именно твои люди. А как мы их встретим и найдём, если нас не слышно и не видно в глубинах нашего внутреннего мира?

Вообще представляется так, что речь — способ жить по-настоящему своей охотой среди своих. Речь — окно и путь для души, чтобы проявится в мир.

Но речей много. Окном же они не становятся. Поскольку молчим своей охотой.

А надо бы её будить и раскрывать. Я знаю три способа — игра, очищение речью и любимое дело.