Есть такое состояние, которое называют "профессиональным бессилием". Человек выбрал для себя интересное дело, учился, старался, возможно, даже сделал несколько шагов по избранному пути, а дальше — затор. Окружающие, близкие люди часто упрекают за подобное поведение, поскольку принято считать, что профессиональное бессилие идёт от лени, несобранности или "распущенности". Но бывает, что за бессилием стоит стыд.
Молодая женщина по имени Ирина, участница группы, сказала, что у неё есть запрет проявлять и предъявлять свой продукт; показывать людям то, что она создала, над чем поработала — и вот с таким запретом я столкнулась впервые на моей практике.
Когда я спросила, как ей кажется, что за событие запустило этот запрет в её жизни, она ответила: "У меня здесь очень много стыда". В этот момент её голос стал совершенно особенным, из нормального, свободно льющегося — задавленным. Как будто внутри, в груди есть что-то, что давит на самый источник звука.
Я испытываю очень большое сочувствие к людям, переживающим стыд. Я знаю на собственном опыте, что значит чувствовать стыд, я понимаю, что это связано с нарушением личных границ в очень интимном пространстве. Из-за стыда человек может перестать дышать, двигаться, он чувствует подавленность, оглушённость и бессилие.
Жан Мари Рабин говорил о стыде: "В вопросах стыда существует важный аспект: когда кто-то чувствует стыд, он чувствует себя одиноким. Люди всегда говорят о стыде, как о некотором внутреннем переживании. Но мы знаем, что всегда есть ещё тот, кто стыдит. Всегда! Никто не может чувствовать стыд в одиночку. И очень часто в терапевтическом процессе одно из наших первых действий со стыдом, это помочь пациенту идентифицировать стыдящего человека".
Я снова спросила Ирину, может ли она вспомнить событие или время жизни, когда у неё начались трудности с предъявлением плодов своего труда, и её ответ был: "У этого события целый коллектив авторов. Прежде всего, мои учителя". Среди прочих Ирина вспомнила учительницу младших классов и рассказала нам связанную с ней историю.
— Я была во втором классе, и мы поехали на несколько дней в санаторий всем классом. Мы жили в комнате с девочками, нас было трое, а напротив была комната мальчиков. В одну ночь случилась сильная гроза, было страшно. Я предложила девочкам пойти к мальчикам ночевать, мы вшестером сдвинули кровати и так ночевали все вместе, а к утру вернулись к себе. Но днём я услышала, что всё было подано и перевёрнуто таким образом, — и это сделала учительница, — что по моей вине мы спали с мальчиками и чуть ли не трахались с ними. Во втором классе. — В этот момент её голос стал совсем задавленным и тихим, но Ирина продолжила. — Все это узнали. Мне было очень стыдно. Я знала, что мы ничего плохого не делали. Я её любила. И она меня так предала.
Я предложила Ире представить себе учительницу и поговорить с ней, высказать здесь и сейчас то, что тогда, похоже, застряло, не было высказано, возможно — как раз и создало вот этот блок, запрет в её психике.
Ирина сначала сказала о двух своих чувствах, но я была настойчивой и попросила её выбрать из обширного списка эмоций и состояний как можно больше всего, что она тогда переживала. Я знаю, что очень важно войти в контакт со всеми своими чувствами, чтобы увидеть себя в описываемый момент как бы со стороны, увидеть, как много чувств ситуация вызвала, какую бурю подняла внутри — и, в итоге, осознать, как много усилий и героизма потребовалось просто для того, чтобы эту ситуацию выдержать.
Ирина выбирала карточки с эмоциями и говорила: "В тот момент я чувствовала безысходность, стыд, отвращение, неловкость, гнев… я была потрясена, ошарашена, чувствовала себя потерянной и загнанной, униженной. Уязвлённой. Я почувствовала потерю самоценности".
Пока длилось это перечисление, голос Ирины постепенно менялся. Где-то на слове "гнев" она вздохнула и начала говорить иначе, как в самом начале нашего занятия. В какой-то момент её голос даже зазвенел. Видно было, что прямо сейчас, похоже, что-то в ней меняется. Ирина сказала, что ей стало легче дышать, а после этого вспомнила ещё детали: "Там ещё была моя близкая подружка, которая жила в другом номере. Мне вспоминаются какие-то шуточки с её стороны. Какой-то негативный отклик. В этот момент она отделилась. Она как будто говорила: "Я в этом не участвовала, я молодец". Она отделилась от меня и присоединилась к ней".
После такого рассказа я предложила Ирине сформулировать её претензии, и мы вместе занялись этим, а потом она произнесла их в сторону пустого стула, где "сидела" учительница: "В связи с тем, что произошло, я требую от тебя признания своей неадекватности. Признания своей вины. Признания своей ответственности. Это ты больная, а не я. Это у тебя в голове все эти фантазии. Это ты развращённая старуха, что могла подумать такое про детей. Моё самое большое чувство сейчас — это ярость. Моей ярости настолько много, что я бы тебя просто взорвала. Ты вообще недостойна воспитывать детей и учить их чему-то. Даже близко тебя нельзя подпускать. Я требую от тебя уйти из этой профессии. Сообщаю тебе, что ты не имеешь права находиться в этой профессии. Я лишаю тебя этого права. Ты продала меня, я злюсь на тебя и ненавижу тебя за то, что ты вообще заставила меня такое пережить. Это было чувство очень сильного стыда и унижения".
Наконец, я предложила ей принять на себя роль учительницы и из роли услышать все эти слова. Ира села на стул, а другой человек из группы снова повторил те же самые претензии.
Я спросила, как ей в роли учительницы слышать это. "Учительница" ответила: "Я не признаюсь, но я себя чувствую какой-то загнанной в угол. Меня к стенке прижали, но я до последнего не признаюсь. Я сильно сопротивляюсь. Но где-то в глубине души да, я признаю, что я не в норме".
Когда мы с Ирой закончили эту работу, остальные участники поделились своими чувствами: они очень сопереживали ей, чувствовали огромное напряжение, одна женщина призналась, что была тронута настолько сильно, что в какие-то моменты почти не дышала; сейчас все они испытывают облегчение. Ирина ответила, что тоже испытывает теперь огромное облегчение, и только по его силе понимает, насколько много напряжения было в ней во время работы.
После группы я шла и вспоминала свою учительницу математики, классную руководительницу. Только месяц назад мы навестили её с двумя моими подругами. Я не видела её два десятка лет — и вот мы пришли в гости и пробыли с ней целый вечер. Я думала о том, как много нежности и признательности я чувствую по отношению к ней. Вспомнила, как задала ей вопрос: что она думает о людях после того, как всю жизнь проработала учителем? А она ответила — не совсем на этот вопрос, но с чувством: что если бы снова начать жить, она снова стала бы учителем, настолько она любит эту работу.
Так сложилась, что некоторое время спустя я оказалась на одном бизнес-мероприятии, где Ирина представляла свою работу, то есть именно тем и занималась, что "предъявляла свой продукт". Нельзя сказать, что всё шло гладко, она волновалась, сбивалась, нервно смеялась, иногда отвечала невпопад… Но всё-таки она делала это, и было видно, что зрителям всё нравится. Запрет, вызванный когда-то стыдом, если и не исчез окончательно, стал влиять на её жизнь меньше.
