Самостоятельно тревога возникает тогда, когда непонятно, как будет развиваться ситуация, и свойственна ожиданию мало или совсем независящего от человека результата. Состояние как на лезвии бритвы, куда качнёт, неизвестно. Тревога, волнение, беспокойство — это простейший уровень эмоций, недифференцированный, и может задерживаться до тех пор, пока ситуация не развернётся в какую-то сторону. Тогда тревога перерастёт в более определённое переживание — страх, радость, стыд или другое.
Но и там, где ситуация определённа, все мы сначала, на какой-то миг, чувствуем тревогу, как синоним волнения, беспокойства. И почти сразу из неё различаем что-то конкретное — злость на обидчика или нарушителя наших прав, радость победы, грусть расставания, нежность к близкому и т.д.
Есть люди, которые не продвигаются дальше уровня тревоги в осознавании происходящего с ними.
Тревога как часть характера — не истинная эмоция, а манера прикрывать от себя настоящие переживания. Всё равно, что прятать голову в песок, стараясь не сталкиваться с жизненными трудностями и не разрешать проблемы действиями или прояснением отношений.
Скорее всего, излишне тревожный человек просто не умеет по-другому. Не научен или разучен где-то раньше в своей истории замечать то, что обычно произрастает из тревоги и волнения. Нельзя было, например, злиться, обижаться на близких. Вместе с задавленными негативными эмоциями ребёнком могла быть утрачена или вовсе не приобретена, из-за отсутствия адекватного родительского зеркала его эмоций, способность различать нюансы своих переживаний. Так, разлука с матерью даже на недолгое время в раннем детстве может существенно помешать формированию доверия к миру. Или смена безоблачного детства с его милой для некоторых матерей полной зависимостью на неизменное при взрослении желание самостоятельности может иметь следствием отвержение матерью и потерю ребёнком рая безусловного принятия и любви.
У любви появляются условия. Быть определённым образом хорошим, как это бывает у нарциссов — относительно ясная ситуация. Быть с самого начала непринимаемым, как бывает у шизоидов, — ужасно, но тоже вполне определённо. Но быть принимаемым, а значит, вполне хорошим, а затем оставленным, отвергнутым самым близким человеком с точки зрения маленького ребёнка "непонятно почему и за что" — как раз имитация и фиксация ситуации "на лезвии бритвы". Может быть, потому депрессивности так часто сопутствует тревога. Депрессивный характер всё время стремится вернуться к потерянной любви, а для этого надо стать хорошим для других. Вот только универсального определения хорошести не существует, и результат непредсказуем. В бесконечных стараниях позаботиться о других, всегда есть тревога — а подходящий ли я, чтобы мне вернули заботу и любовь? Возникающее отчаяние от невозможности быть бесконечно любимым по праву своего существования и вернуться "на ручки" может погасить тревогу и создать определённость в виде контрзависимого поведения с отказом от такого ненадёжного приближения.
А ещё все мы всегда, непрерывно, чувствуем тревогу, потому что смертны, и знаем это. Это экзистенциальная тревога. Обычно она не замечается и беспокоит только в кризисы, когда человек останавливается, перестаёт отвлекаться суетой от своей сущности и в этой передышке начинает слышать себя глубоко.
Характером это тоже может стать. Можно вслушиваться в себя постоянно и жить не в реальности, потому что реальность может быть на самом деле гораздо менее выносима, чем страх умереть и ипохондрическая тревога. Хотя, на мой взгляд, едва ли не чаще, ипохондрическая тревога — это некоторое застревание в развитии личности, отказ принимать естественный ход событий: переход взросления в старение и собственную уязвимость и смертность. А это, в свою очередь, может свидетельствовать о проблемах идентичности. В терапии это предполагает возврат клиента в критические моменты его развития и работу по формированию целостного и относительно реалистичного представления о себе.
