"Всё ваше тело — от кончика одного крыла до кончика другого — есть собственно мысль, воплощённая в форме, доступной вашему зрению. Разорвав путы, связывающие вашу мысль, вы разорвёте и путы…".
Ричард Бах "Чайка по имени Джонатан Ливингстон".
…Она всегда была скромной милой девочкой. Про неё говорили: "Уступчивая. Послушная. Не капризная". Она была такая… Удобная, что ли, для воспитания. Вот оно, нашлось для неё то самое слово! Она, Лиза — Удобная для своих родителей дочка. Просто Мечта! Гордость мамы-папы! Скажешь этому ребёнку "нельзя", и ничего нет более святого для неё, чем слушаться.
Лиза, и правда, изо всех своих детских силёнок хотела быть хорошей дочкой. Она любила свою мамочку всем сердцем, всем своим детским, наивным, огромным горячим сердечком. В детстве Лиза прочитала сказу о волшебнике изумрудного города. Летом, тёмными вечерами, она часто представляла себе шёлковое сердце Железного Дровосека и слышала звук, тук-тук. Она слышала, как стучит подаренное Гудвином сердце, когда, например, Дровосек ходит в Лизином сне.
Её собственное сердечко тоже могло стучаться сильно-сильно. Например, тогда, когда Маленькая Лизаветка в своём босоногом детстве бежала со всех ног обнять свою мамочку. А ещё… А ещё тогда, когда мамочка не распахивала руки, а совсем не хотела обнимать свою дочку, а даже наоборот, собиралась поругать малышку за какой-нибудь поступок.
В эти моменты Лиза, как все детки, которым "должно быть стыдно", опускала голову, шмыгала маленьким носиком и пыталась унять бешеный стук своего сердца. Она закрывала его своими плечиками, почти закутываясь в них, лишь бы унять этот стыд и этот стук. Тук-тук… Тук-тук-тук… Эх, если бы её обняла сейчас её мамочка, руки бы маленькой Лизы распахнулись, и маленькое детское сердечко прижалось бы к большому ласковому сердцу мамы. И стало биться нежно, медленно, в такт маминому сердцу.
Её Мама была ласковой. Точнее, Мама могла быть ласковой. Она бывала ласковой и нежной в те моменты, когда Лиза была послушной и делала, "как мама скажет", не пытаясь злить её и раздражать, переча.
Оказывается, послушной быть не так-то уж легко! Лиза сделала это открытие очень рано и даже гордилась своей хорошо проделанной работой по послушанию. Легко ли быть послушной, когда на самом деле хочется гулять, а мама говорит, пора есть кашу. На самом деле хочется надеть сандалии, а мама говорит, ботинки.
Лиза горда собой за то преодоление непослушания, и в то же время приходится нести расплату — кушать свою кашу. В эти моменты какая-то тоска лежит на сердце как тяжёлая плита, однако это более терпимо, чем тот бешеный "тук-тук", когда мама её ругает.
Её тоска бывает не всегда, только тогда, когда надо слушаться. Пересиливать себя. Какая это, оказывается, тяжёлая эта ноша — быть исполнителем чужих желаний! Плечи опускаются под тяжестью упавших во всех смыслах рук, морально, эмоционально и физически упавших, а вот спина, она послушно горбится под непосильной эмоциональной ношей.
"Не горбись!", — говорит её мамочка. Лиза рада бы послушаться, но пережить стук сердца Железного Дровосека в открытой незащищённой плечами груди выше её сил.
"Мам, я сердитая кошка!", — говорит Лиза и выгибает, горбит спинку ещё больше. Её нежное шёлковое сердечко теперь в домике, за плечиками, далеко между лопатками, под жёстким панцирем спины, жёсткой от постоянного преодоления себя.
Она мало-помалу привыкает. Она уже привыкла прятать своё сердце. Только не надо чувствовать. Это больно. Когда всё гладко — вот и хорошо. Главное — быть послушной. Не конфликтной. Вот как просто получить любовь. Всего-то надо слушаться. А сердце — что? Оно больше не стучит тревожно, ведь Лиза выполняет волю мамочки, которая знает, как всё надо делать правильно.
Всего-то и надо, что Задвинуть подальше за спину свои желания, тогда не будет больно. Не так больно будет поступать не так, как как положено, как велено, как правильно. Правильно — быть удобной. Для всех. Такова формула любви. Как оказалось. Её личная детская формула любви к своей дорогой, очень зависимой от мнения окружающих мамочке. "Что тётя про тебя подумает?", — извечный мамочкин вопрос, который ставил Лизу в тупик, но мамин тревожный вид заставлял её поступать так, чтобы все тёти в окрестностях думали про неё, "как положено", а ещё могли поставить её в пример собственным бестолковым девочкам, о которых, кстати, её мамочка не думала вовсе.
Своё мнение, свои желания, свои мечты Лиза будто бы сложила в рюкзак за спиной. Задвинула их подальше, спрятала в "дальний уголок своей души", за спину, под лопатки. Их оказалось так много, что "рюкзак" получился увесистый, его тяжесть читалась в округлой спине девушки. Девушки, такой милой, необыкновенно, роскошно красивой, несмотря на сутулость.
От неё, от Лизы, так и веет теплом и уютом. Она простит, примет, оправдает, проглотит. Отправит все обиды и несправедливости в заплечную суму, усиливая кифоз собственного позвоночника, глаза спрячет за стёклами очков, чтобы никто не видел капелек слезинок. Иной раз и глаза-то смотреть не хотят на всю эту несправедливость, очки вот помогают. Иной раз кажется, вся тяжесть мира притаилась за этими хрупкими плечами.
Когда она впервые пришла на массаж, мастер в шутку назвал её спину черепашьим панцирем. "Ну, нет, — подумала Лиза, — какая же я Черепаха?" В том мультике о Львёнке Черепаха, и правда, была в очках, однако самой Лизе было далеко до такой беззаботности, с которой мультяшный персонаж пел песни и катал на спинке Львёнка. Черепаха из мультика нежилась на солнышке, "балдела" по полной программе, радовалась жизни от заката до рассвета, делала, что хотела, а один раз даже сняла свой черепаший панцирь, оставшись в миленькой тельняшке.
Лизин же панцирь на спине никак не поддавался массажисту. Спрессованные неимоверным давлением огромной силы воли девушки, её "хотелки" создали броню, непробиваемую пальцами. Живой щит из сухожилий, мышц, натянутых канатов, якорей, верёвок жил, так плотно привязал её лопатки и этим так надёжно защитил её шёлковое сердце.
"Ну, да, я в домике!, — думала Лиза, — а то, что мастер сказал про сложенные (или сожжённые??? Или подрезанные) "крылья", про неподвижные лопатки, так Лизе в домике же лучше же! Ведь безопаснее, не правда ли?". Лиза хранила верность этой правде долгие годы. Ни упорный труд массажистов, ни их слёзы отчаяния, ни их мольбы и реки их же пота над Лизиной спиной не выпрямили её позвоночник и не распаковали её крылья. Пока не…
Пока не… Почти что каждый раз любой вопрос, проблема, любая неприятность упирается в не готовность платить.
Чтобы от чего-то избавиться или что-то получить, нужно внести свою плату за это. И это — не деньги за работу массажиста. Он, "механический" массёр, выполняет свою часть работы, давая облегчение мышцам, которые, как на посту, несут круглосуточный дозор, держа "рюкзак" с обидами.
Плата — это Личная работа по освобождению Собственного "рюкзака" от завалов. Плата — это Собственная готовность быть неудобной, быть неугодной, плата — это риск быть отвергнутой. Плата — готовность испытать Боль. Жёсткий панцирь защищает чувства. Боль не слышна через него. Правда, не слышны и более тонкие ощущения, такие, как любовь, свои желания и прочее. Чтоб их услышать наконец, требуется готовность услышать боль.
Не обязательно терпеть её. Есть способы преодолеть, избавиться от боли. Но Лиза пока не знает, как с ней справляться. Она умеет только не чувствовать её эту боль, блокировать рецепторы души, заморозить свои чувства вовсе, дать себе анестезию и не замечать ни боли, ни Любви.
За Позволение себе чувствовать требуется заплатить усилиями по изменению своего поведения. Дорогу своей жизни можно выбирать, как оказалось… К удивлению… Это и есть плата за свободу. Принять ответственность за то, куда идти, в сторону любви или в сторону боли, или оставаться соляным столбом под добровольной анестезией.
И вот она уже роняет первые слёзы под хищными пальцами массажиста, вгрызающемся в её защитный панцирь, её пронзает жгучее желание остановить процесс, и она кричит в лицо мастеру своё первое — "Нет!".
И жёсткие пальцы уступают место тёплым мягким ладошкам, её гладят так, как она того хочет. Удивление. Шок. Оказывается, можно просто попросить? Оказывается, терпеть не обязательно? Оказывается…
Оказывается, если впереди себя поставить своё "нет" на страже границы своей личности, своё горячее сердце можно не закутывать в свои собственные свёрнутые крылья.
"Единственный объективно существующий закон — тот, что даёт освобождение, — ответил Джонатан. — Других законов нет".
Ричард Бах "Чайка по имени Джонатан Ливингстон".
