Опыт работы над собой показывает, что целеустроение как инструмент перестройки себя требует определённой зрелости. Если попросту — целеустроение даётся не каждому. Необходимо своего рода вырастание из состояния, когда нас водят за руку и решают, к чему нам стремиться. Отдав руку поводырям, я полагаюсь на старших и мудрых и не очень озабочен тем, какие возможности есть в мире помимо тех, что мне показывают.
В сказках миг, когда я вырос из детских штанишек, описан как нарушение запрета заглядывать в тайную комнату, или заветный сундук. Герой суёт свой нос в запретное по собственной воле, но после этого несёт полную ответственность за сделанное. Все подобные сказки — описание того, как герой проходит посвящение в хозяина своей судьбы. Нести всю полноту ответственности — и есть зрелость.
Жизнь до нарушения запрета — сказкой не описывается. В такой жизни нет подвига. Подвиг начинается сразу за решением жить своей охотой и своим умом.
Однако описать жизнь до нарушения запрета всё же стоит.
С детства меня приучали к тому, чтобы слушаться старших и умных. И часто — требовали слушаться беспрекословно, как по команде: "Делай и всё тут, не спрашивай!", "Не задавай дурацких вопросов, выполняй!" В этой послушности предполагается, что я дурак малолетний, и старшие лучше знают, что и как надо. Так действует всё общество. И так разными путями мне бы словно подменяют способность нести ответственность за свою жизнь. От родителей, дедушек и особо бабушек, от общества в целом идёт воздействие, направленное на то, чтобы я слушался. В этом есть и мудрость — разумный жизненный опыт должен передаваться.
Но есть и другая сторона такого воздействия. Есть часть, которая чаще всего покупается какими-то обещаниями или выгодами: игрушкой, лаской, лакомством, договорами и т.д. Или вменяется под страхом. Как правило, эта часть — довесок к разумному, то есть тому, что мне действительно поможет в жизни. В этой части содержится то, что надо не мне, а обществу.
Так во мне взращивают послушность.
Во мне воспитывают послушность. И будучи привитой, послушность уже срабатывает как рефлекс — я слушаюсь и получаю что-то взамен. Точнее, ожидаю получить. Со временем эта механика подменяет все способы достижения целей — я делаю какие-то правильные действия, как послушный мальчик и ожидаю, что меня общество само вынесет туда, где я получу желаемое.
Так произошла подмена: я скидываю ответственность на кого-то, для кого я изображаю послушного. И беда в том, что такой способ идти к целям оказывается способом достижения не только целей, вошедших извне, то есть чужих, но и основой для достижения своих целей. В итоге я не добиваюсь того, что записано в целях. Я предлагаю миру своё послушание и жду, что мне принесут то, что я хочу.
Никто ничего не принесёт на блюдечке с голубой каёмочкой. Это самообман. Я попадаюсь на мышление договоров. И внутри него невозможно работать с целями. Это разрушит привычный способ идти к ним.
Но разрушить придётся. Потому, что пока я слепо встроен в общество, через послушность — я не иду к себе. За меня всё решено другими. Мне определено место у общественной кормушки, за что я должен делать правильные действия. В сущности, если задуматься — то это рабство, тюрьма для души. Часто эта тюрьма оказывается весьма уютная, тёплая, просторная, сытая, со своим набором развлечений. Мне даже могут завидовать. Но это всё равно тюрьма, клеть для души.
Выход из тюрьмы — осознавание того, как туда попал. Там, где вход, часто там и выход. Осознавание пути, итогом которого стала ограниченность моей свободы — это разбор того, благодаря каким целям я оказался там, где сейчас.
Осознать свои цели — это выбор. И он требует перехода. Для этого выбора нужно измениться.
Ведь пока я ребёнок, то живу на иждивении. Это удобно. Послушность даёт возможность не умереть с голоду. Поэтому смысл в нём есть. За послушание меня кормят сначала родители, затем общество.
Однако каждый из нас проходит через возраст, в котором бьётся за свою самостоятельность. Каждый подросток сражается за своё мнение. Это не случайно. Психологически это соответствует порыву выбраться из тюрьмы послушания. Выбраться из полубессознательного следования тому, что предписывают.
Я помню эту битву. Она шла с отцом, как правило, с отцом. И это моя ошибка была тогда. Отец очень явно заявлял, чего хочет. И в силу этого была чётко видна разница с тем, что хочу я. Это касалось основных занятий в моей подростковой жизни.
Мать вроде бы не была для меня противником в самостоятельности. Но через мать пришла большая часть чужих целей, которые я теперь выколупываю из себя. Я только сейчас вижу эту хитрость. Через мать цели приходили гораздо раньше того, что стал предлагать отец. Они, как говорится — впитаны с молоком матери. Воспитание — самая благодатная среда для передачи воздействия извне моего сознания, а значит, для появления в нём чужих целей. Свобода от них — первый и необходимый шаг. Душа это чувствует. Поэтому первый уровень свободы — перестать слепо следовать указаниям авторитетов. И убрать из себя чужое.
Подросток сражается именно за этот уровень. Но часто глупо, выплёскивая вместе с водой и ребёночка. В общем пылу этого сражения подросток отказывается и от разумных требований. И часто это проходит через внутреннюю ломку — мир подростка в сражении за самостоятельность меняется. В сознании от ломки остаются раны.
Раны, полученные в этом сражении, саднят долгое время, пока не начинаешь перестраивать себя осознанно. Однако очевидно, что сражение за самостоятельность не все выигрывают. И остаются с мировоззрением иждивенца, то есть сосунка, которому есть что получить из общественной соски.
Я был им почти три десятка лет. Хорошим мальчиком, маменькиным сынком. То есть подростковый переход растянулся на полтора десятилетия. Я его совершил в итоге. И лишь после этого мне стал доступен следующий уровень свободы.
Возможность второго уровня свободы появляется только после того, как решил жить своим умом и достигать своих целей. Этот уровень для подростка как возможность существует. Но, как правило, в этом возрасте нами эта возможность не используется. Я не знаю почему. Наверное, это связано с низкой культурой самонаблюдения всего человечества. Пока большинство не вызреет достаточно для того, чтобы нести ответственность за свою жизнь — то каждого живущего своим умом будут окружать те, кого необходимо водить.
Переход на второй уровень свободы предполагает осознавание, что мои хотения могут быть не только внесёнными в меня и существовать в сознании как чужие цели. Мои хотения, даже в виде своих целей, совсем не из настоящего. Осознать что то, на что я нацеливаюсь, может устаревать и его надо отпускать, либо обновлять — осознать это и использовать в работе над собой почти невозможно для подростка. Потому что только что отвоёванное право жить так, как хочу, досталось ему с большим трудом и изрядным куском душевной боли. Поэтому, достигнув состояния, где я могу жить так, как хочу и имею для этого возможности — я в нём остаюсь надолго. Свои цели, как стихия, захватывают внимание и не отпускают, пока не будут иссушены и не отвалятся самые болезненные. Как говорится про такое состояние — Чё хочу, то ворочу. Оно соответствует возрасту Юности. Большинство людей, добившись независимости юны по состоянию.
Зрелость приходит позже. Она приходит как мета пути — ты вдруг перестаёшь упиваться свободой от… всего. И сосредотачивается на свободе жить так, как тебе по душе.
Это самое "по душе" довольно зыбкая вещь, когда я только задумываюсь об этом. Я стараюсь смотреть на то, что предлагает мир и сравнивать это с чем-то в себе, что точно знает, в каком направлении надо двигаться и с кем. Это направление будто бы уже определено. И поскольку оно записано в том, что я и считаю собой — в душе — то про него лишь и могу сказать — это хочу именно я. Мне так по душе.
Вот на этом втором уровне свободы я не завоёвываю её у общества и родителей. Я начинаю её отвоёвывать у собственных целей, тех, что появились когда-то и соответствовали мне прежнему — часто сильному, но глупому. Я отвоёвываю у старого себя свободу жить так, как моя душа хочет жить в настоящем. Это моя битва за свою зрелость. Идёт она через пересмотр своих целей, очищенных от чужого.
