Центр патологии речи и нейрореабилитации, в котором я работаю нейропсихологом, помогает людям, перенёсшим инсульты, черепно-мозговые травмы, имеющим энцефалопатии, а так же токсическую этиологию заболевания головного мозга (последствия употребления наркотиков, хронический алкоголизм и т.д.), людям, имеющим новообразования (злокачественные, доброкачественные) или после удаления опухолей. Все наши пациенты имеют речевые нарушения (афазии, дизартрии, нарушения голоса и т.д.), нарушения двигательных функций в виде парезов (частичная парализация правой или левой стороны тела), а так же нарушения других высших психических функций, таких как память, мышление, внимание, восприятие, ощущения и т.д.
В клинике используется комплексный подход к нейрореабилитации, когда команда специалистов работает сообща. Это неврологи, терапевты, психологи, логопеды, психиатры, инструкторы лечебной физкультуры, социальные работники. Такое тесное взаимодействие специалистов имеет одну цель — "растормозить" речь пациента, восстановить двигательные функции, скорректировать психическое и психо-эмоциональное состояние больного (на столько, насколько это возможно), чтобы в дальнейшем он смог вернуться в семью и социум и занять своё "новое" место в жизни.
Моё понимание как психолога состоит в том, что мы можем помочь и спасти не всех наших пациентов. И тому много причин. Во-первых, пациент должен быть сам мотивирован к восстановительному процессу, а для этого у него должна быть сохранна критика (что редко бывает). Во-вторых, хорошо, если пациент принимает помощь, т.е. разрешает себе помочь (выйти из "вторичных чувств". Пациенты часто обижены на Бога, на Жизнь, на Судьбу и т.д.). Я всегда говорю: "Нас трое — вы (пациенты), мы (врачи и специалисты) и симптом (инсульт, опухоль, черепно-мозговая травма и т.д). И мы — специалисты заинтересованы, чтобы вы — пациенты были на нашей стороне, тогда у симптома меньше шансов". В-третьих, совершенно необходим тесный контакт с родственниками и близкими наших пациентов. На практике оказывается, что пациент хочет одного, родственники — другого, а специалисты — третьего. Существует ещё ряд других артефактов, влияющих на результат нейрореабилитации, но мы их опустим сейчас.
Иногда, при выписке пациента мы видим незначительные улучшения в речевых и двигательных функциях. Это огорчает и нас — специалистов, и пациентов и их родственников. И тогда, пациент возвращается к нам в клинику снова и снова с надеждой: "Вот я ещё немного позанимаюсь, и буду как прежде говорить, ходить, мыслить". И нередко, это затягивается на долгие годы без видимой положительной динамики. Эти люди застревают в своей травме, в своей боли. При этом никто из них не признает и не принимает себя инвалидом, не признает, что реальность изменилась и прежней она не будет. Распадаются семьи, у тех, у кого они были, потому что нарушается баланс между партнёрами. А те, кто ещё не успел создать семью и думать о таком варианте "не смеют". Они сами себя "исключают" из отношений, из семьи, из социума. Становятся "исключёнными".
Возникает вопрос: "Что специалисты и родные могут ещё сделать для этих людей? Что я, как психолог могу предложить им?".
И здесь на помощь приходит системный подход, системный взгляд на симптом, расширенное смотрение на семейные переплетения пациента и на его включение в родовые динамики. Каково место симптома в семейной системе? В расстановке мы смотрим на то, что хочет быть проявленным, соединённым (то, что раньше было разъединено), а медицинская точка зрения — работает со следствием, а не с причиной; т.е. борется с симптомом, т.о. симптом растет.
Свою терапевтическую (коррекционную) работу с пациентом я начинаю с составления геннограммы. Собираются известные на данный моменты пациенту сведения о себе, о членах его семьи, об "исключённых", о мифах семьи, о "надеждах" и "поручениях" впередиидущих. И уже на этом этапе видны некоторые причинно-следственные закономерности (лояльности), совпадения, повторяющиеся факты. Например, отец, дядя и дедушка пациента имели инсульты примерно в одном и том же возрасте. За черепно-мозговыми травмами часто открываются тайны или недостающие факты в генеалогическом древе пациента или исключённый член семьи. У пациентов, имеющих опухоли головного мозга, часто обнаруживается лояльность к родственнику, имеющему личную вину или обиду на Бога, или на власть. Конечно, нельзя однозначно сказать, что это причинно-следственная связь, но эти факты принимаются мною (психологом) во внимание.
Следующий шаг в моей работе, это снятие запроса и разрешение клиента на работу с ним. После того, как разрешение получено, мы приступаем к расстановке. Расстановку я провожу индивидуально на расстановочных фигурках.
За годы работы с фигурками я осознала всю неоценимость этого инструмента для терапевта в работе с клиентами. А что делать с пациентами, имеющими очень грубый речевой дефект, когда в распаде не только понимание обращённой речи собеседника и сама речь пациента, но так же и письмо, и чтение? Когда нет никаких способов установить контакт с клиентом. Тогда на помощь приходят фигурки. Коллеги даже шутят: "Надо вызывать Ольгу Викторовну как "скорую помощь" с её фигурками, чтобы хоть как-то установить контакт с пациентом".
И открываются удивительные феномены. Когда я только высыпаю перед ними фигурки, эти пациенты как будто просыпаются и выходят из "забытьи". В полном молчании, в полной концентрации внимания, без оглашения каких-либо инструкций с моей стороны, они сами начинают двигать фигурки, при этом, выбирая определённое количество фигурок и расставляя их (как правило, одной здоровой рукой) в соответствии со своим внутренним образом. Я молча нахожусь в стороне, ни как, не вмешиваясь и только наблюдая. Пациент полностью захвачен и ведом движением своей Души. Иногда это длится 15-20-30 минут. Я могу наблюдать эмоции, которые выражает пациент: иногда это слезы (и тогда, мы заканчиваем на этом; и это хорошее решение на данный момент, когда пациент соединяется с чем-то внутри себя, что поднимается и хочет быть проявленным; иногда, это смех и игривость, которые неожиданно проявляются. Бывает так, что игривость или смех похож на что-то "безумное", странное, что захватывает пациента. Но через некоторое время, пациент соединившись и этим, приходит в сбалансированное, ровное психо-эмоциональное состояние. И это тоже хороший результат).
Вернёмся к пациентам со средней или средне-лёгкой степенью речевых нарушений. Как только запрос снят и симптомная расстановка началась, часто открывается лояльность к матери, и большинство пациентов настолько любящие дети своих мам, что с радостью имеют этот симптом и готовы нести его и дальше. После того, как удаётся показать клиенту его бессознательную детскую любовь к матери (со всем уважением к прошлому каким бы оно ни было), находится новый образ-решение более конструктивный на данный момент для пациента, и глубокий выдох и улыбка клиента говорит о том, что работа завершена.
Такую работу с пациентом я часто не делаю. Следующая встреча назначается через неделю (курс лечения в клинике 45 суток), и в индивидуальной беседе проясняется, какие изменения пациент отметил уже сейчас, что происходит в его психо-эмоциональном состоянии, лучше, хуже или никак. А в это время смежные специалисты (логопеды, неврологи и др.) отмечают положительную динамику реабилитационного процесса. Если я тоже отмечаю улучшения, то следующую расстановку мы делаем через некоторое время по другому запросу (не по симптому), который часто открывается после первого.
Иногда, после прояснения запроса, выясняется, что это будет не симптомная расстановка, а расстановка частей симптома. Пример: пациент Р., 56 лет, инсульт, грубые нарушения речи и голоса (говорит шёпотом, еле-еле слышно), слюнотечение. На мой вопрос: "Что для Вас было бы хорошим решением?". Отвечает: "Речь… плохая…". Спрашиваю: "А чтобы речь случалась, что необходимо для Вас?". Отвечает: "Слова, голос, намерение говорить и контакт глазами". Когда были определены клиентом эти четыре важные для него составляющие речи, мы приступили к расстановке. Я попросила пациента выбрать четыре фигурки (что он с радостью и сделал), и на листочках написала эти четыре части речи. Листочки перевернули так, что клиент не выдел, что на них написано, на них поставили фигурки, и пятую фигурку мы назвали самим пациентом. Целью расстановки было сбалансировать все эти части внутри пациента. И когда решение было найдено, мы открыли листочки, что внесло ясность в понимание пациентом себя и своего симптома. Важная часть, обладающая большим ресурсом, оказалась — "контакт глазами". И пациент признал это как факт. Он сказал, что ему и прежде было не просто смотреть людям в глаза, а после инсульта, когда речь нарушилась, он и совсем перестал устанавливать с кем бы то ни было зрительный контакт. Через два дня этот пациент самостоятельно пришёл на психологическую группу и остался до конца.
Ещё несколько примером из практики.
Пациент С., 29 лет, черепно-мозговая травма, лёгкий правосторонний гемипарез (руки и ноги), полный распад собственной речи, при этом обращённую речь понимает в полном объёме. История жизни пациента: четвёртый ребёнок в семье; жил в деревне с родителями; родители-алкоголики; отец бил мать на глазах у детей; когда ему было 7 лет первый раз вытащил мать из петли (попытка суицида); за год до черепно-мозговой травмы отец умер, а у матери была повторная попытка суицида. Пациент контактен, разрешение на расстановку дал. Когда началась работа, то все указывало на то, что клиент не смотрит на мать. Я поставила фигурку матери, что вызвало вспышку агрессии у пациента, он смахнул все фигурки, и жестами и эмоциями попросил больше никогда не говорить о матери. Я осмелилась сказать, что тогда ты должен понимать, что мы все можем быть неуспешны в твоей реабилитации. Больше к этой теме в течение курса мы не прикасались. Пациент выписался с улучшениями в речевом статусе (хотя результат мог бы быть лучше). Через год этот пациент опять поступил к нам, и мы отмечали положительную речевую динамику. Пациент С. сам попросил меня с ним поработать и на моё замечание: "Твоя речь стала значительно лучше", пациент С. ответил "Мама, умерла". Однажды Берт Хеллингер сказал: "Дети становятся свободными, когда умирают родители". Похоже, это был тот самый случай и я, как расстановщик, могла это видеть. Пациент С. дал разрешение на расстановочную работу с ним, это был конструктивный контакт по следующим запросам. Пациент С. выписался с практическим восстановлением речевых и двигательных функций, вернулся в семью (жена и двое детей) и на работу.
Хотелось бы поделиться ещё одним аспектом моей работы — это работа с заикающимися (отделение логоневроза). Это молодые люди от 14 лет и старше, которые приходят к нам на курс 45 дней, занимаются в групповом режиме, имеют разную степень заикания от лёгкой до очень грубой степени выраженности речевого дефекта. С этими пациентами у меня есть возможность делать расстановку в группе. Нужно отметить необычайную чувствительность молодых ребят к динамикам Души. Они охотно учувствуют в расстановках, и искренне и открыто проявляют все, что хочет быть проявленным. При этом я так же могу отметить, что степень их доверия к Жизни значительно выше, чем у взрослых пациентов.
Открывается глубокая лояльность к своим матерям, чаще к матерям, хотя и к отцам тоже.
Пациент В., 24 года, учится в духовной семинарии, хочет стать священником-оратором; средне-грубая степень заикания. История жизни пациента: третий ребёнок в семье; отец и старшие братья тоже заикаются, но у пациента В. самая тяжёлая степень заикания, чем у них всех. От индивидуальной расстановки отказался по религиозным убеждениям. При выписке имел незначительные улучшения.
Пациент Д., 18 лет, закончил школу, имеет органическое поражение головного мозга, задержка речевого развития с детства, самая грубая степень заикания (практически ни одного слова сказать не может). В Москву на курс нейрореабилитации приехал с мамой из г. Вологды. История жизни пациента Д.: мама в разводе с отцом; отец в жизни ребёнка не принимал участия; единственный ребёнок; живёт с мамой, тётей и бабушкой. Пациент Д. легко вступает в контакт со специалистом, даёт разрешение на расстановку. Запрос: "На что указывает симптом заикание или что стоит за заиканием?". Первое, что открылось в расстановке, что пациент Д. не единственный ребёнок своей матери. Это была тайна. И пациент Д. был растерян, потому то не знал, что делать со своей злость. Я пояснила ему, что ребёнок имеет право знать своё место в родительской системе, поэтому сейчас злость, которую он испытывает, уместна. На следующий день ко мне приходит мама этого юноши с претензией: "Что Вы сделали с моим милым мальчиком? Он вчера агрессировал на меня". А спросила маму: "Д. не единственный Ваш ребёнок? Да?". Мама сначала ещё пыталась защищаться, спросив: "Вы откуда знаете?", а потом отдалась чувствам (она плакала). Я начала работать и с мамой тоже. И маме удалось соединиться с болью потери трёх предыдущих детей, и это освободило на уровне Души и пациента Д. В следующие дни мама с сыном выглядели эмоционально "более живыми" и открытыми. С юношей мы сделали ещё несколько расстановок, и выяснилось, что он лоялен к дедушке, который воевал на войне, и было много умерших (братские могилы). Когда пациент Д. с этим фактом соединился, в его душе стало мирно. Уехали мама и Д. в свой город с глубокой благодарностью в сердце.
Хочу отметить такой момент, который я заметила в работе с пациентами, имеющими речевые нарушения: чем большую давность имеет причина или факт, тем степень выраженности речевого дефекта грубее. Т.е., если человек, с которым связан носитель симптома, является дедушкой, т.е. третье поколение назад, то степень дефекта грубее; чем ближе — например мама — тем степень легче.
Берт Хеллингер отмечал, что симптом что-то уравновешивает в системе. В первую очередь к болезням приводит непринятие родителей, упрёки или обвинения в их адрес. Принятие родителей удаётся, когда мы с ними встречаемся по ту сторону добра и зла, на уровне любви духа. Оказалось, что речевые нарушения обусловлены семейной историей; за всеми речевыми нарушениями стоит нерешённый семейный конфликт: кто-то не имел права находиться в семье, и не имел голоса, потому что его существование скрывалось или потому что от него отказались; или двое членов семьи находились в непримиримом противостоянии, к примеру, преступник и жертва. Это приводит к тому, что кто-то из потомков замещает одновременно их обоих и потому они не могут высказаться в нем поодиночке. Поэтому они начинают заикаться. Так, обнаружилось, что заикание имеет ту же подоплёку, что и шизофрения; в то время как при шизофрении нерешённый конфликт проявляется в спутанности сознания, у заики он проявляется в речи.
Другие причины заикания:
- Заикание из страха перед человеком: часто мы видим, что заика, прежде чем начать говорить смотрит в сторону. Это значит, что он смотрит на какой-то внутренний образ, или точнее, человека, перед которым он испытывает страх и перед которым начинает заикаться. Решение: в расстановке заика имеет возможность встретиться с этим человеком и проявить к нему уважение.
- Заикание в связи с запретом на раскрытие тайны: тайна, которая стремиться выйти на свет, но внушает семье страх. Пр.: ребёнок, чьё существование скрывается. У детей речевые нарушения часто возникают потому, что их родители хотят или вынуждены что-то скрывать. Только когда родители начинают говорить об этом открыто, у детей появляется возможность оставить своё речевое нарушение в прошлом.
- Безумие: у имеющих речевые нарушения часто бывает что-то безумное (пр.: непроизвольный истерический смех). Сумасшествие — это что-то что не в состоянии примириться, преступник и жертва. У человека возникает заикание, потому что в нем одновременно стремятся высказаться два антогониста. Один хочет что-то сказать, но не имеет на это право, и другой. Решение: предпосылкой здесь является то, что в психологе тоже происходит аналогичный процесс. Психолог тоже должен соединить в своей душе тех, кто противостоит друг другу.
И в заключении, хочу поделиться собственной историей. В 35 лет мой муж, имея опухоль мозга, перенёс четыре трепанации головного мозга, после чего стал лежачим инвалидом в изменённом состоянии сознания. Через пол года, он дал разрешение на симптомную расстановку, которую провёл Штефан Хаузнер (низкий поклон ему). Саму расстановку муж почти не помнит, но одно было очень важно для него. Открылась тайна о том, что у него была старшая сестра, которая умерла от гидроцефалии мозга через пять дней после рождения (от этого же диагноза умирал мой муж). Через два дня после расстановки муж встал из инвалидного кресла и больше и никогда им не воспользовался, его сознание полностью прояснилось, началось новое рождение. Ещё через некоторое время муж позвонил матери, и спросил имя сестры. Было ощущение, что мать мужа все эти года ждала этого вопроса. Это было облегчение и освобождение для них обоих. А я, реабилитируя мужа, нашла себя как специалиста в Центре патологии речи и нейрореабилитации, где таким образом служу Жизни.
Путь к выздоровлению часто проходит через тяжёлые переживания, и подразумевает принятие самых разных областей человеческого опыта, в том числе и негативных.
Мы заболеваем, если отступаем от любви Духа. Мы остаёмся здоровыми или выздоравливаем, если живём в гармонии с любовью Духа или если мы снова к ней возвращаемся, в какой-то момент её утратив.
С глубокой любовью и уважением к Берту Хеллингеру.
