Возможно, идея воинского служения, сами его принципы — самая сохранная часть нашего языческого наследия. Конечно, мы многое утратили и ещё большее исказили за последние полторы-две тысячи лет, но героизм по-прежнему остаётся героизмом, трусость — трусостью, преданность по-прежнему не бывает "второй свежести".
Быть может, такая устойчивость — пусть и относительная, в наш век глобализма и потребительской культуры является следствием того, что само служение воина прямо связано с нахождением на грани жизни и смерти, а граница эта меньше всего располагает к ханжеству и лицемерию, столь характерным для молодых мировых религий…
И всё же, утрачено очень многое — катастрофически многое. Я не считаю, что эти потери невосполнимы, но для того, чтобы снова обрести воина таким, каким он был во времена наших далёких предков, необходимо обратиться к древней языческой Традиции во всей её полноте. Ведь сакральная Традиция — термин гораздо более широкий, нежели языческая религия в собственном смысле этого слова.
Что такое Традиция?
Слово Традиция, в контексте сакральном, может принимать два очень разных значения — вне зависимости от того, какие эпитеты его сопровождают.
Очень многие, произнося словосочетание "сакральная Традиция", подразумевают некое всеобъемлющее учение, в отдалённой древности позволявшее людям достигать невиданных высот духовности и магии, и в значительной степени утраченное к настоящему времени.
Принимающие традицию в этом значении, как правило, принадлежат к одной из двух категорий.
Либо — это последователи ряда старых и новых эзотерических школ (теософии или New Age, например), для которых "все религии — лишь разные пути к одной вершине", а сакральная Традиция, соответственно, всего лишь некая великая и абстрактная! Пра-религия, из которой все прочие и произросли. Об этой категории мы говорить не будем — к тематике очерка их взгляды не имеют ни малейшего отношения.
Либо — это представители старой школы традиционализма во главе с Рене Геноном и иже с ним — безусловно, вызывающие искреннее уважение, но… Но, увы, печально свешивающие головы, обречённо констатируя смерть исконной традиции и постулируя невозможность её реставрации без слияния с Христианством или Исламом.
В каком-то смысле они правы, ведь то, о чём они говорят, восстановить действительно невозможно.
Это — о первом значении.
Во втором своём значении термин "сакральная традиция" допускает употребление во множественном числе. Так, например, именно столкновением Традиций стала "первая в мире война", как её называет скандинавская Старшая Эдда, — гибель лунной Традиции Старой Европы под натиском наших предков — индоевропейцев, нёсших с собой новую, солнечную сакральную Традицию (III–II тыс. до н.э.).
Традиция в этом втором значении — это отработанная тысячелетним опытом сакральная система регулирования жизни народа — от его взаимодействия с богами до устроения родовых, семейных и производственных отношений.
В качестве современного примера можно привести сакральную традиция Китая, пусть многоликая и неоднозначная (включающая в себя, например, противоборствующие и дополняющие друг друга даосизм и конфуцианство), и тем не менее, объективно определяющая духовную, а во многом и социальную жизнь каждого принадлежащего к ней китайца. Никоим образом и никогда не соприкасалась она с традицией наших предков, во многом отличается от неё (иногда — диаметрально), однако выполняет те же базовые функции.
Очевидно, что таких глобальных систем в мире всегда было и, вероятно, будет несколько. Даже если говорить только о "корневых" Традициях, существующих многие тысячелетия, то наряду с китайской сакральной Традицией необходимо будет упомянуть и индийскую, и иудейскую, и, вероятно, не только их. А ведь есть ещё и "суб-традиции", искусственно сформированные совсем недавно: Христианство, Вуду, Ислам…
…Конечно, если мы хотим серьёзно говорить о возрождении, мы должны рассматривать сакральную традицию именно в этом, втором значении — неразрывно связанном с народом, этносом, расой. Эту родную для нас с Вами традицию можно называть по-разному, но я предпочитаю термин Северная Традиция, как наиболее, на мой взгляд, корректный.
Архетипы Северной Традиции и традиционное общество
Наши предки считали, что бытие есть волшебная ткань, сплетаемая Богинями Судьбы, и каждое событие — узелок этой ткани — происходит именно тогда и именно так, как того требует сплетаемый узор. Наверное, совсем неслучайно то, что ряд принципиально важных для возрождения Традиции открытий в областях психологии, этнопсихологии, истории религий был сделан именно сейчас, во времена Сумерек Богов — кризиса традиционной цивилизации.
Одно из таких открытий связано с обнаружением своего рода дискретности, "разделённости" человеческого бессознательного и, соответственно, его мироощущения, мышления и, в конечном итоге, всей его жизнедеятельности. Пионером в этой области стал величайший, возможно, психолог XX века Карл Густав Юнг, обнаруживший и выделивший как в личном, так и в коллективном бессознательном самостоятельные и чётко определённые образы, которые и были им названы архетипами (т.е. "первообразами"). Несколько позднее работа в этом направлении была продолжена великолепным этнопсихологом и историком религий Мирчей Элиаде, указавшим на аналогичную архетипную "дискретность" мифологического и религиозного мышления.
Развивая мысль Элиаде и Юнга уже с точки зрения сакральной Традиции и, соответственно, памятуя о том, что "то, что внизу, как то, что вверху", мы по-новому можем взглянуть на политеизм Северной Традиции. Действительно, ведь если микрокосм — человек — есть лишь отражение Мироздания, макрокосма, то и "дискретность", разделённость на архетипы, свойственная глубинам человеческого существа, должна быть лишь отражением аналогичной "дискретности", "разделённости" реально действующих в мире Сил, т.е. Богов. А значит, и сами человеческие архетипы, будь то архетипы бессознательного или архетипы мышления, суть отражение Богов в зеркале микрокосма.
Как для серьёзных исследователей, так и просто для людей, достаточно хорошо знакомых с Северной Традицией, очевидно, что пантеон наших предков — это отнюдь не хаотический "набор" неких божеств, но строгая и внутренне гармоничная сакральная система. Говоря о верховных богах древних индоевропейцев, видный французский исследователь Ж.Дюмезиль выделял три основные их группы и, соответственно, три основные божественные функции:
- Боги плодородия.
- Боги-громовержцы, боги войны.
- Боги смерти и магии.
Во многих случаях данные боги и почитались совместно, образуя триединое божество. Известнейший тому пример — Тримурти Индуизма, объединяющий Браму, Вишну и Шиву и, соответственно, их "качества": рождение, благо и смерть. Аналогичная триада присутствует и в любой ветви Северной Традиции; причём, в славянском, например, язычестве нам хорошо известны и воплощающие это триединство божества: Триглав, Троян и другие.
И этот же триадный принцип на земном уровне реализовывался в древнем традиционном обществе в виде деления общества на три основных сословия (касты или, точнее, варны):
- Маги и Учителя (Браман).
Сакральная функция: магия. Социальная функция: управление. Боги Триглава: Велес, Луг, Один. Сакральная категория: смерть.
- Воины (Кшатрий).
Сакральная функция: самопожертвование. Социальная функция: защита. Боги Триглава: Перун, Тор. Сакральная категория: жизнь.
- Хозяева (Вайшья).
Сакральная функция: плодородие. Социальная функция: обеспечение. Боги Триглава: Даждьбог, Фрейр. Сакральная категория: рождение.
Важно понимать, что изначальная причина формирования кастового общества древности имеет отнюдь не социальный, но сакральный характер. Как боги людей Традиции воплощают один из трёх "мифологических архетипов", так и сами эти люди (за исключением, разве что, изгоев — неприкасаемых) реализуют в себе одного из богов Триглава — Мага, Воина или Хозяина. И именно поэтому не само по себе право рождения как таковое обеспечивало в древнейшем кастовом обществе принадлежность человека к одной из трёх каст, но — степень проявленности в нём одного из трёх основных архетипов.
Каждый Маг, каждый Воин и каждый Хозяин древности не просто принадлежал собственной касте, но, фактически, воплощал в себе (и осознавал это!) одного из Богов, одну из ипостасей Триглава. Именно этим определялась его жизнь, его ценности и его отношение к миру, к людям и к себе самому. Так, например, Воин, служащий ради денег, — это такой же нонсенс, как поэт, творящий стихи лишь потому, что за это платят. И дело, разумеется, отнюдь не в абстрактной "нравственной" приемлемости или неприемлемости такой материальной "мотивации", но в том, что Воин — как и Поэт — это не "профессия", а состояние человека или, точнее, его внутренняя сущность.
…Сколько бы ни проходило времени, Боги остаются Богами, и люди так же, как и в древности, по-прежнему рождаются Магами, Воинами или Хозяевами. Однако одно из глобальных следствий де-традиционализации нашего общества именно в том и заключается, что эти традиционные архетипы Белой расы оказались к настоящему времени вывернутыми наизнанку и превращёнными в профессии. Именно таким путём мы получили вместо Воина — солдата-наёмника, вместо Мага или Жреца — попа, встреча с которым, по народным приметам, сулит несчастье, и вместо Земледельца — вечно полупьяного "колхозника".
…Сегодня нам хорошо известно, что человеческий мозг мало изменился за несколько десятков тысячелетий, прошедших с момента возникновения вида Homo Sapiens. Это означает, что, помести мы древнего человека с рождения в современные условия, и он вполне может вырасти хорошим инженером или писателем. И наоборот — отправь современного ребёнка в далёкое прошлое, и выйдет нормальный кроманьонец. Что уж говорить о временах гораздо менее отдалённых — о временах расцвета Традиции!
Мы сегодня те же люди, что и наши языческие предки. Изменились не мы, изменилась среда. Мы больше не используем традиционные технологии высвобождения истинной внутренней сущности человека; лишь в народных обрядах, фольклоре, эпосе мы видим отголоски традиций, определявших некогда путь становления человека.
Но это вовсе не означает, что путь утрачен безвозвратно.
Путь Воина
Оставляя в стороне собственно боевую подготовку будущего воина, можно сказать, что путь его становления определяется в сакральной Традиции двумя вещами.
Прежде всего, это, конечно, формирование картины мира, соответствующей Традиции, и обретение комплекса нравственных, этических и сакральных ценностей — как свойственных любому человеку Традиции, так и специфически воинских (о некоторых из них мы упомянем чуть позже). Эта работа осуществлялась и старшими товарищами (в том числе и личным примером), и наставниками из первой касты — магами и учителями. Но этого недостаточно.
Одна из важнейших черт Северной Традиции — её изначально инициатический характер. Это, прежде всего, означает, что различия между разными категориями индивидуумов являются сущностными и, говоря вообще, магическими. Ребёнок и взрослый, землепашец, воин и маг, раб и свободный — все эти и другие категории лиц различаются не только — не столько — своим социальным статусом, сколько внутренним качеством, своей внутренней природой и внутренней же сутью.
Соответственно, и границы между этими категориями или группами людей имеют характер сущностный, магический, — они непреодолимы обыденным, не-магическим путём. Инициация в Традиции и является тем доступным человеку инструментом, магическим инструментом, который позволяет ему умереть по одну сторону от границы и возродиться по другую в другом качестве, в другой категории лиц.
Второй необходимый фактор становления воина — это цепь посвящений, последовательно изменяющих его внутреннее состояние.
Собственно говоря, каждая каста в Традиции имела собственную систему инициаций, включающую как возрастные, так и специализированные посвящения. Каста воинов — не исключение. Характерный специализированного посвящения здесь — инициации скандинавских берсерков, в результате которых воин обретал сверхъестественные быстроту и мощь, нечувствительность к боли и другие специфические качества: "Они шли без кольчуг и иных доспехов, они кусали края своих щитов и были сильны, как медведь или боpов. Они убивали людей, но ни огонь, ни железо не могли причинить вреда им" (Сага об Инглингах).
Однако, нас здесь гораздо больше интересует сам путь Воина.
Как и путь любого другого человека Традиции, он начинается с самого первого посвящения, совершаемого, как правило, в первые же дни жизни. Согласно традиционным представлениям, только что родившийся ребёнок не только не имеет пола, статуса и других признаков человека, но и вообще не является таковым. Так же, как и роженица, он сохраняет связь с Иным Миром, откуда только что явился; как и роженица, он "нечист". Эта связь родившегося с Иным Миром рвётся первым возрастным посвящением — наречением детского имени.
Значение первого, следующего сразу за рождением, имянаречения в Традиции огромно. Во-первых, как только что было сказано, наречение имени очищает родившегося, разрывает его связь с Миром Мёртвых, где всё безымянно. А во-вторых, имянаречение символизирует: пришедший в Мир Живых будет человеком, ибо звери тоже умеют рожать детёнышей, но не умеют давать им имена.
Вместе с детским именем родившийся получает и свой первый статус в сообществе людей — в мире — он становится дитём. Заметьте, русское слово дитя, дитё — среднего рода. Действительно, дети в традиционных обществах считались бесполыми и воспитывались женщинами семьи или рода все вместе, без разделения на мальчиков и девочек.
Следующее посвящение — в возрасте 5–7 лет — преследовало две цели: введение в пол и введение в род. На Руси, например, именно в этот период дети впервые одевали женскую юбку (или понёву) или — мужские порты. С момента завершения инициации они уже не бесполые дети, но ребёнки, мальчики и девочки, воспитывались раздельно и начинали осваивать навыки и умения, необходимые, соответственно, мужчинам и женщинам.
Второй аспект данной инициации — введение в род в качестве младших его членов. Социальный статус ребёнка в архаике соответствовал социальному статусу раба. Собственно говоря, русское слово ребёнок, украинское паробок происходят от той же древней основы, что и слово раб; общее восточнославянское хлопец — это тот же холоп и т.д. Статус холопа/хлопца характеризуется отсутствием как прав, так и обязанностей — кроме права на долю в пище и обязанности беспрекословного подчинения старшим членам рода. Холоп и хлопец не имеют в традиционном обществе даже права отвечать за свои поступки за преступления, совершенные ребёнком или рабом, всегда расплачивается родитель или хозяин.
Для потомственных воинов данное посвящение имело и ещё один смысл — определение его судьбы. На Руси эта инициация именовалась постриг и в нашем случае знаменовала рождение нового воина. Как правило, она сопровождалась вручением первого личного оружия, и во многих случаях прошедший посвящение мальчик фактически ставился младшим членом дружины и поступал в обучение к "дядькам" — воинам-наставникам.
Источники сохранили для нас описание примера такого посвящения — пострига княжича Александра Ярославича — будущего Великого Князя Владимирского и выдающегося полководца средневековой Руси. Конечно, этот обряд уже наполнен православной символикой, но, как я уже упоминал в самом начале, сущность свою воинская традиция сохраняла очень долго, несмотря ни на какие влияния извне.
Согласно описанию, формальная сторона обряда начиналась с отстригания пряди волос (реликт древнего жертвоприношения части самого себя — крови или волос).
После этого княжича опоясали боевым мечом (таким, какой ему под силу было нести) и усадили на коня.
Важно отметить, что постриг Александра Ярославича был совершён очень рано, когда тому было около четырёх лет. Это понятно — ведь рождался не просто новый воин, но новый Князь. Столь раннее пострижении княжича — залог того, что, даже если погибнут все старшие князья, в княжеском роду найдётся мужчина, который при необходимости поведёт за собой воинов — сколько бы лет ему ни исполнилось (и такое бывало).
Наконец, третья, основная, инициация проводилась по достижении ребёнком возраста 13–15 лет и представляла собой, фактически, превращение во взрослого человека и полноценного члена рода, наделённого самостоятельностью и полным (или почти полным) набором прав и обязанностей. Именно это посвящение наиболее полно следовало традиционному инициатическому "пути через смерть", на котором ребёнок терял своё детское имя и, возрождаясь в качестве взрослого, получал новое имя, которое и считалось единственно настоящим.
Об этом самом важном изо всех возрастных посвящении великолепный историк религий Мирча Элиаде пишет: "Посвящение вводит неофита одновременно и в человеческое общество, и в мир духовных ценностей. Он узнает правила поведения, производственные приёмы и организацию взрослых, а также мифы и священные традиции племени, имена богов и историю их деяний и, что особенно важно, мистические отношения между племенем и Сверхъестественными Существами, в том виде, в котором они установились в начале мира…"
Эта инициация предполагала ещё и ряд испытаний (иногда довольно жёстких), задача которых подтвердить право инициируемого быть человеком. Для воинской традиции этот аспект посвящения имеет особое значение, ведь испытание проходит ещё и его стойкость, смелость, отвага — все те качества, без которых воин немыслим.
Достояние Воина
Среди факторов, определяющих достоинство воина, есть его личные качества, которые формируются во время его становления и совершенствуются во время его служения. Это безусловная верность Князю, готовность к самопожертвованию, разумеется, храбрость и т.д. Но есть среди этих факторов и то, что является его достоянием — личным или коллективным (относящимся к дружине), — достоянием, которое можно приобрести и можно утратить.
Это Честь воина, его Удача и его Слава.
Понятие Чести мало изменилось за тысячелетия, прошедшие со времён расцвета Традиции, а вот Удача и Слава, увы, уже утратили свой древний сакральный смысл. И потому здесь есть необходимость рассказать о них.
"Удачи!" — привычное пожелание, произносимое русскими при расставании, и соответствующие ему древне-скандинавское "Auja!" и древне-среднеевропейское "Aja!" мы понимаем сейчас просто как пожелания везения. Между тем эти восклицания, имеющие, как будет видно дальше, магический, заклинательный характер, связаны с одним из важнейших представлений нордической Традиции.
Понятие Удачи, как мы видим его в этнографических материалах и в древних скандинавских сагах, означает отнюдь не "везение", но некую важнейшую интегральную характеристику человека. В скандинавских текстах мы можем встретить такие формулировки, как "у него была хорошая Удача" или "у него была плохая Удача", "он приобрёл (или потерял) Удачу, совершив то-то и то-то", "его Удача стала более (или менее) хорошей". В русском языке до сих пор сохранились выражения, отражающие те же представления: "его Удача оставила его", например.
Скандинавский термин Auja, обычно переводимый на русский как "удача", подразумевает под собой не только "везение", но и счастье, радость, силу. О викинге, которому повезло в бою, говорили, что он победил, потому что у него была хорошая Удача; но так же отзывались о том, у кого ладно строились корабли, чья жена рожала много детей, кто умел вести за собой людей. Таким образом, "везение" — это только одно, хотя и характерное, из проявлений Удачи. Сама же она понималась древними нордами как особое личное (магическое) могущество (др. — исл. Megin), приносящее удачу в узком смысле слова и благо вообще.
Так же и русское слово удача само по себе не связано с "везением", хотя благоприятное стечение обстоятельств мы до сих пор понимаем как одно из проявлений Удачи. Однако само это слово происходит от глагола дать и подразумевает значение "то, что дано". Как характеристика конкретного человека, Удача — это то, что ему дано. И если речь идёт о язычестве, то Удача — это то, что дано богами.
Таким образом, если говорить о Северной Традиции в целом, Удача — это некая сила, определяющая жизнь человека, его успех и неуспех, его счастье и несчастье. Наши предки видели Удачу едва ли не основным достоянием человека — князь, обладавший обширными землями и золотом, но плохой Удачей, не стоил ничего перед простым воином, чья Удача была хороша.
В частности, это связано с "заразностью" Удачи. Многие князья эпохи викингов и Средневековья стремились зазвать в свои дружины воинов, известных большой хорошей Удачей: она может распространиться на всю дружину. И наоборот, Удача князя распространяется на его людей. Переходя, как то часто бывало, от одного вождя к другому, викинги выбирали хёвдинга, обладавшего хорошей Удачей. Великий Новгород выбирал себя князя, оценивая характер его Удачи; князь, потерявший хорошую Удачу или приобретший плохую, изгонялся. В древней Ирландии существовали специальные ритуалы оценки "истинности" будущего верховного короля, поскольку возведение на престол "не-истинного" короля, т.е. короля, обладавшего плохой Удачей, приводило к неурожаям, падежу скота и кровавым междоусобицам.
Удача мыслилась силой, тесно связанной со Славой — ещё одной важнейшей ценностью традиционной культуры. Слава как и хорошая Удача — была необходимой частью власти любого воина и любого князя; с этим связаны, например, сакральные русские княжеские имена (Владислав, Ярослав, Мстислав и т.д.). Многие военные походы совершались в раннем Средневековье не столько из соображений материальных, сколько ради Славы, о чём говорят нам многочисленные эпические произведения о вождях и героях. Как и Удача, Слава могла наследоваться от предков — упоминания о такой Славе, называемой задней или прадедней (т.е. доставшейся от прадедов), мы видим, например, в Слове о Полку Игореве: "Тии бо бесъ щитовь, съ засапожникы, кликомъ плъкы побъждаютъ, звонячи въ прадеднюю Славу".
Потомки, обладающие наследственной прадедней Славой, могут увеличить её, но могут и выскочить из Славы, утратить то, что досталось от дедов: "Ярославли и все внуче Всеславли! Уже понизите стязи свои, вонзите свои мечи вережени, уже бо выскочисте изъ дедней Славе…".
Так почти случилось с русским княжеским родом, когда "на реце на Каяле тьма светъ покрыла: по Русской земли прострошася половци, акы пардуже гнездо… Уже снесеся Хула на Хвалу; уже тресну Нужда на Волю, уже врежеса Дивъ на землю…".
К нашей с вами прадедней Славе, хорошая Удача Рюриковичей была велика и позволила певцу, сложившему Слово, закончить его знаменитым: "Слава Игорю Святославличю, Буй Туру Всеволоду, Владимиру Игоревичу! Здрави князи и дружина, побарая за христьяны на поганыя плъки! Князем Слава а дружине!".
Такое восславление — обязательный элемент традиционного эпического стихосложения — имеет характер очевидно магический, связанный с пониманием взаимообращаемости Удачи и Славы. В Скандинавии скальдическая песнь Славы получила специальное название — драпа; сложение и исполнение драпы считалось лучшим, что скальд мог сделать для своего князя. Ибо как добрая Удача рождает добрую Славу, так и Слава привлекает Удачу к своему обладателю.
Заключение
Воин и Смерть
Конечно, Воин на пути своего служения постоянно сталкивается со Смертью; он убивает и умирает сам, защищая своего Князя, свою землю и свой народ. Но я здесь хотел сказать о другом.
Смерть является ещё и важнейшим его инструментом. Не в отношении его работы на поле боя — в отношении его работы над самим собой.
Известные обращённые к его воинам слова Святослава о том, что "мёртвые сраму не имут", — это не просто констатация очевидного факта, что честь Воина стоит больше его жизни. Это ещё и напоминание.
Готовность Воина к самопожертвованию — это больше, чем просто готовность умереть за что-либо, которую может проявить человек любой касты. Это намерение умереть, когда того потребует ситуация.
Разумеется, каждый из нас хочет жить. И, тем не менее, это намерение такой же необходимый инструмент Воина, как магия — инструмент Мага, или хлеб — инструмент Крестьянина. Без этих инструментов никого из них просто не существует.
Путь самурая обретается в смерти. Если, укрепляя своё сердце решимостью каждое утро и каждый вечер, Воин сможет жить так, словно тело его уже умерло, путь будет для него свободен. Вся его жизнь будет безупречна, и он добьётся успеха на своём поприще.
Ямамото Цунэтомо, Кодекс самурая (Хагакурэ, "Сокрытое в листве").
