Можно говорить о том, что конь является священным животным во многих мифо-эпических системах мира. Однако, в отношении индоевропейской сакральной Традиции это было бы не совсем корректно: для индоевропейца конь — немного больше, чем просто "священное животное". Несомненно, исторически это связано и с той огромной ролью, которую лошади сыграли во время пятитысячелетней миграции индоевропейцев по просторам Евразии, и всё же мне видится в этом специфическом отношении наших предков к коню и нечто сугубо сакральное. Конь (кобыла) часто выступают не только как спутники бога или богини, но и как одно из их воплощений; даже собственное имя Мирового Древа у индоевропейцев прямо связано с образом коня. Так, скандинавское Иггдрасиль в переводе означает "Скакун Игга" (т.е. Одина), а ведийское Ашваттха — "Лошадиное место" или "Лошадиное стойбище"…
История общения человека с конём начинается, вероятно, ещё в мезолите. По крайней мере, в неолите наши индоевропейские предки уже содержали крупные табуны; древнейшие коневодческие поселения связываются сегодня со среднестоговской археологической культурой (правобережье Днепра) и датируются серединой IV тысячелетия до н.э. Интересно, что уже тогда — в том или ином виде — существовал культ коня: так, например, при раскопках поселения Дереивка (к югу от Кременчуга) было вскрыто культовое захоронение конского черепа с двумя черепами собак.
Нужно иметь в виду, что это были ещё не те, в целом спокойные, кони, которых мы привыкли видеть в современных европейских деревнях. Выпасать табун таких лошадей в полсотни или сотню голов (такой размер, судя по всему, имели табуны стреднестоговской культуры) можно только при условии, что его сопровождают верховые. А значит, это время — середина IV тысячелетия до н.э. — верхняя крайняя дата освоения индоевропейцами верховой езды.
Это была верховая езда, весьма отличная от современной. Даже уздечка появилась лишь спустя несколько веков; седло было изобретено только в середине I тысячелетия до н.э., шпоры — лишь на рубеже эр, а стремена — вообще только к IV–V векам н.э. И тем не менее, начиная с этого времени — и уже навсегда — конь будет играть в жизни индоевропейцев совершенно особую роль.
Приручение носителями среднестоговской культуры — впервые в Европе! — дикой лошади подразумевает не только хозяйственные, но и военные отличия от их соседей не-индоевропейцев: оно означает появление конного воина. С другой стороны, даже говоря о столь давних временах, мы уже можем утверждать, что конь занимает важное место и в сакральной жизни наших предков: конь, несомненно, является солнечным символом; его почитание ещё больше увеличивает пропасть между древними индоевропейцами и "Старой Европой", поклонявшейся быку — животному лунному и теллурическому…
Во второй половине IV тысячелетия до н.э. индоевропейцы уже занимают гораздо более обширные территории, на западе, достигнув бассейна Днестра, а на востоке — Южного Приуралья. Стремительному их продвижению способствует новое изобретение, — опять-таки, связанное с конём, — колесо и колёсная повозка.
Эта новая, огромная по территории своего распространения индоевропейская культурно-историческая общность (КИО) получила сегодня название древнеямной и датируется серединой IV — концом III тыс. до н.э. Её роль в этногенезе индоевропейских народов невозможно переоценить. Это — не просто начало широкомасштабной экспансии; прежде всего, древнеямная КИО — это та среда, в которой формировались ведущие "подсемьи" индоевропейцев, деятельность которых определила в дальнейшем исторические судьбы и культуру большей части Евразии.
Носители древнеямной КИО не были первыми в истории, кто стал использовать колёсный транспорт, но тот тип боевой колесницы, который стал самым мощным ударным вооружением на границе III и II тысячелетий до н.э. и оставался таковым около двадцати веков, "разработан" именно ими. И именно эта боевая колесница позволила индоевропейцам совершить беспрецедентный "рейд" по просторам Евразии, изменив обитаемый мир от северного Китая до Атлантики.
Сегодня часто говорят, что древнейшие археологически достоверные остатки индоевропейской боевой колесницы обнаружены при раскопках Синташты — синхронного Аркаиму арийского города на южном Урале — и датируются XX –XVIII веками до н.э. Ныне скрытая водами Брединского водохранилища, Синташта бронзового века представляла собой интереснейший комплекс, включающий оборонительные сооружения, храмы, разновременные захоронения. В одном из погребений и были обнаружены остатки захороненной вместе с воином или жрецом боевой одноосной открытой сзади колесницы, снабжённой колёсами на спицах — важнейшим достижением индоевропейских мастеров того времени. Кузов этой колесницы имел ширину около 1 метра; к кузову крепилось изогнутое дышло с ярмом, рассчитанным на двух лошадей.
Однако существует более древняя находка — "предок" синташтинской колесницы, обнаруженный при исследовании погребений катакомбной археологической культуры у с. Марьевка на Днепре (неподалёку от Запорожья). Отличие найденной здесь — более древней — колесницы заключается в использовании тяжёлых сплошных колёс (что существенно уменьшало её скорость в бою); в остальном же она полностью идентична более поздней "классике". Остатки этой колесницы сохранились на удивление хорошо и позволяют практически полностью восстановить её внешний вид.
В историческом отношении образ боевой одноосной колесницы можно назвать определяющим для индоевропейской цивилизации, и это связано не только с её ролью в экспансии индоевропейцев, но и с её сакральным значением, явно унаследованным от исходного солнечного культа коня. Практически повсюду, куда добирались индоевропейцы, боевая колесница становилась неотъемлемым элементом мифа и эпоса — от Вед и Махабхараты до ирландских саг. Так, например, солярные боги наших предков и их родственников совершают свой путь в небесах именно в колеснице — Сурья в ведийской мифологии, Гелиос — в греческой и т.д. В социальном же отношении боевая колесница приобрела характер своего рода сигнификатора "права на магическую Силу", став атрибутом высших сословий индоевропейского социума…
…К концу эпохи бронзы и наступлению в Центральной и Северной Европе железного века боевая колесница полностью сохраняла своё значение самого мощного ударного вооружения. В кельтских районах это значение было "поддержано" изобретением металлического обода колеса, на порядок увеличившего его прочность (первоначально этот обод был бронзовым). Возможно, именно с тем, что кельты дольше других западных индоевропейцев использовали колесницы в боевых целях, связан тот факт, что именно в кельтском эпосе колесницы присутствуют максимально. В более северных и восточных, существенно славяно-германских районах Европы значение колесницы как боевой техники было гораздо меньшим — широкому её использованию мешали непроходимые леса. Однако, память о сакральном значении колесницы не исчезла и на Севере — о том свидетельствуют многочисленные изображения колесниц на скандинавских скалах.
Современные исследования показывают, что в сакральном отношении образы коня и колесницы не разделялись нашими далёкими предками, т.е. были семантически тождественны (см., напр.: Вяч. Вс. Иванов. О соотношении этимологии и реконструкции текста//Этимология. Вып. 1984 г. М., 1986.). Солнечный символизм коня полностью "перешёл" и на колесницу после её изобретения; точно так же и конь равным с колесницей образом выступал атрибутом солярных, а позднее — небесных и грозовых богов. Уже у хеттов (II тыс. до н.э.) бога громы и царской дружины Пирву представляли как всадника на белом коне. Этот древнейший индоевропейский образ (имя Pirwa — восходит к восстановленному имени пра-индоевропейского бога-громовержца — *per(k)uno) проходит через тысячелетия развития нашей цивилизации и воплощается даже в христианстве (Георгий Победоносец).
И все же, насколько мы можем судить, индоевропейский культ коня с самых древнейших времён имеет два аспекта — иногда взаимосвязанных, а иногда и противоречащих друг другу. С одной стороны, как мы уже говорили, конь — соратник небесного Бога или Бога Солнца. С другой стороны, образ коня в Традиции очень чётко ассоциируется с переходами между мирами (в частности — между Миром Мёртвых и Миром Живых); в этом отношении особенно показателен Слейпнир — восьминогий конь Одина, да и скандинавское имя Мирового Древа — "Скакун Игга" — возвращает нас к шаманской идее путешествия между мирами по древесному стволу. Иногда предполагается, к слову, что кельтский культ "лошадиной богини", Эпоны мог ассоциироваться и со смертью, — в том смысле, что восседая на белой кобыле или принимая её облик Эпона могла сопровождать умерших…
Оба эти аспекта находят отражение и в сакральной графике Северо-Запада. Так, на северных скалах мы видим датируемые бронзовым веком изображения коней, влекущих солнечные колесницы, и там же — коней, запряжённых в "корабли мёртвых". Аналогичный дуализм присутствует и в существенно более поздних памятниках.
Например, для кельтов эпохи Латена и начала I тыс. н.э. изображение коня в сакральном контексте является более чем привычным. Мы встречаем кельтского коня на произведениях прикладного искусства, на фундаментальных памятниках и — в огромном количестве — на монетах. Иногда он предельно реалистичен, иногда принимает фантастические формы, иногда — присутствует лишь в качестве символа. Но семантически эти изображения всегда связаны либо с культом Солнца (и плодородия), либо — с представлениями об Ином Мире.
Этот аспект семантики образа коня, связанный с Иным Миром и с переходами между мирами в целом, на корпусе кельтских монет очень чётко привязан к специфическому образу коня-андроцефала, "коня с человеческим лицом". Не сохранилось ни одного древнего кельтского текста, в котором был бы описан подобный персонаж, однако нордическая мифология в целом знает массу примеров придания коню человеческих функций (сравн., напр., "…и заговорил конь человеческим голосом").
Характерным примером может послужить ряд монет, на которых "конь с человеческим лицом" управляется Мёртвой Головой, чей связанный с Иным Миром образ представлен во всех ветвях нордической Традиции, а в кельтской ветви играет особенно значимую роль. На двух представленных ниже монетах ведущая коня-андроцефала Мёртвая Голова оказывается ещё и заключённой в символ материнского чрева, что подчёркивает связь с темой рождения и смерти.
На первой из этих монет длинная заканчивающаяся звездой или крестом линия даже указывает, как будто, задаваемое направление движения — вниз, в Мир мёртвых. Там, внизу, под ногами коня, символически изображено некое строение, в котором можно предполагать храм или неоднократно воспетый в кельтских сказаниях и поэмах замок Иного Мира.
На второй монете под ногами коня оказывается распростёртая человеческая фигура; резонно предположить, что это — изображение мёртвого человека. Рассмотрение общего контекста кельтской сакральной графики даёт тому дополнительные подтверждения…
А вот в Скандинавии эпохи Венделя изображения коня мы встречаем, например, на рунических камнях в Килвере (IV век) и Эггъюме (VII век), закрывающих погребения знатных людей (князей, магов или жрецов), и это снова указывает нам на второй, связанный с переходом между мирами, аспект семантики данного образа.
Собственно говоря, упоминания о коне, как о существе, способном преодолевать границы миров (и помогать в этом своему хозяину — человеку), присутствуют в фольклоре и мифах всех родственных индоевропейских народов Северо-Запада Евразии: славян и балтов, германцев и кельтов. Именно с этим связана и роль коня в погребальных ритуалах этих народов.
На протяжении многих тысячелетий наши предки хоронили коня вместе с его хозяином, "обеспечивая" последнему надёжного проводника в Пути. Традиция эта возникла ещё во времена начала экспансии индоевропейцев, но благополучно пережила даже эпоху массового крещения наших народов. Уже в историческое время традиция жертвоприношения коня и его захоронения вместе с владельцем сохраняется у германцев, пруссов, литовцев, славян…
Конечно, нельзя в этом отношении не вспомнить и "Песнь о Вещем Олеге", где конь — уже мёртвый — прямо выступает в качестве проводника в Иной Мир для Вещего Князя. Но эта традиция — не только предания. Ибн-Фадлан, например, рассказывает нам о похоронах знатного руса, который был сожжён вместе с его конём. У Аль-Масуди мы встречаем упоминание о том, что знатные русы и славяне сжигают коней вместе со своими умершими. О погребении воина вместе с его конём говорится в былине о Потоке-бонатыре. Да и современная археология прекрасно знает многочисленные случаи погребений русских дружинников вместе с их конями — в Киеве и Чернигове, на Ладоге и вдоль Клязьмы…
