— Как ты представляешься, когда говоришь о себе с профессиональной точки зрения? Когда ты начинаешь семинар, ты говоришь "я расстановщик" или кто-то ещё?
— Это хороший вопрос. Для меня последнее время стало правильным представляться просто по имени и фамилии. Я не определяю свои регалии, хотя у меня, конечно, есть, чем потрясти. Я магистр богословия, у меня 4 высших образования, я психолог, историк, философ и биолог, 14 лет в расстановках, занимаюсь процессуальной терапией, количество лычек или значков, которыми можно похвастать, достаточно большое, но они ни о чём вообще не говорят. И с моей точки зрения, мы сейчас живём в такое время, когда все регалии, все звания очень девальвированы. Я столкнулся, например, с тем, что какой-то персонаж представляется как тот, кто раскручивает торсионные поля третьего уровня, занимается продвижением меркабы, и, читая это, я понимаю, что количество чуши, которая в этом пространстве регалий присутствует, просто невероятное. Поэтому я просто консультант Евгений Молодов. Иногда я представляюсь, как магистр богословия, потому что для меня моя богословская деятельность является существенной частью моей идентичности. Я не перестаю развиваться, как богослов, но это развитие перешло в область практики. То есть я занимался 15 лет академической наукой, библеистикой, древними языками, переводами древних текстов (библейских и античных), а потом я занялся практическим богословием. Расстановки — это практическое богословие. Сейчас я в расстановочном пространстве работаю с процессуальным подходом, с трансовыми практиками. Это то, что я вижу, как практическое богословие. Поэтому я могу говорить о себе, как о магистре богословия, но магистр — это ведь значит, при каком-то институте. Любое "доктор наук", "кандидат наук" — выдано каким-то институтом. Так как мне присвоили это учёное звание богословским православным Свято-Филаретовским институтом, то я вынужден быть осторожен, потому что им сложно принять расстановки, как что-то, что тоже существует и может быть христианским. В каком-то смысле расстановочная работа приводит к тому, что человеку приходится отказываться от принадлежности к большим системным структурам. Если он этого не делает, то он становится лояльным, слишком лояльным и эта лояльность делает его все более слепым. Если я стану слишком сильно принадлежать православному Свято-Филаретовскому институту, то я не смогу заниматься тем, чем я занимаюсь. И большая часть моих способностей видеть и чувствовать будет невостребованна, потому что я не должен видеть и чувствовать так, если я хочу быть "нашенским", православно-соответствующим стандартам этого института. Тема принадлежности — это центральная тема, с моей точки зрения, для расстановщика. И в этом ловушка всех сертификатов. Если я получаю сертификат — я принадлежу, мне же его кто-то дал, а я взял, а значит я ваш. Я выпускник такой-то системы, а значит все что эта система не одобряет, я тоже не очень должен одобрять. Я стал принадлежать тебе и если поверну против тебя, значит я не очень тебе принадлежу, ведь так?
— То есть хороший расстановщик — это что-то типа колобка до встречи с лисой, прошедший через некоторое число встреч-инициаций, но не оставшийся нигде?
— У колобка была большая ошибка, которая, собственно, к лисе и привела. Колобок не был благодарен. Он просто уходил. Он встречался и разговаривал с персонажами сказки и, уходя, не благодарил их. В этом плане принадлежность или сертификация — она полезна и нужна, если я оставляю её с благодарностью. Тогда я могу пользоваться тем, что даёт мне принадлежность и, в каком-то смысле, её преодолевать.
— "Выход за пределы лояльности"?
— Да. Хеллингер очень интересно об этом говорил. Единственная область из которой он не может выйти и которую одновременно с этим он не может полностью отблагодарить — это его христианство. Его тип христианства, так скажем. Его системная лояльность, с которой он борется. И при этом он каждое воскресенье говорит проповедь. И при этом он обличает такого бога, которого на самом деле уже ни в какой церкви, особенно в католической церкви, не найти. Он ушёл из монашеской традиции ещё до второго Ватиканского собора, который полностью перевернул, очень сильно развернул направление развития католической церкви. И его тексты (например, Shadow of the God), связанные с критикой бога или церкви направлены на то христианство и ту идеологию, в которой он был когда-то.
— Давай о тебе, про твой путь. Через какие основные вехи ты шёл? Через что ты шёл? Где было начало?
— Есть мои профессиональные вехи, а есть человеческие. И для меня расстановочная работа стала соединением, в котором произошла встреча между моими профессиональным и личным путём. Мой личный путь можно назвать христианским, я получил очень сильный мистический опыт в 20 лет — я лично встретился с Христом, у меня не было после этого сомнений в религиозном выборе, поэтому для меня христианство не является религией. Христианство для меня — живое общение с живым Богом, поэтому оно не догматично, не формально. Несмотря на то, что я вошёл в самое нутро церкви, служил в алтаре, готовился к монашеству, получил богословское образование, занимался всякой социально-церковной работой, я никогда не видел это как идеологию. Для меня это всегда был живой отклик на божественное Присутствие. И самые важные для меня учителя в церкви это три человека. Это священник Павел, который показал, что такое юродство. Он мог на проповеди с амвона говорить, например, про то, как некоторые благочестивые христиане в Армении после бутылочки хорошего коньяка, видят иногда на горе Арарат "Ноев ковчег", То есть он много чего делал и говорил, он жив, он служит в Москве. Он разбил мою серьёзность по отношению к духовному пути, к духовности.
— Эта серьёзность она была даже после мистического опыта?
— Да. Конечно. Мистический опыт способствует всегда повышенной серьёзности в восприятии себя, мистики, духовности и всего остального.
— А потом обратное движение с небес на землю?
— Да. В этом смысле он заземлил меня хорошо. Второй мой учитель, которому я до сих пор благодарен, он тоже жив. Он живёт сейчас в Израиле. Его зовут Илья Гриц, который открыл мне волшебство Библии, волшебство Священного Писания и определил направление моего развития на 15 лет, пока я занимался библейскими текстами. Он показал мне волшебство текста, и через него я прочувствовал, как из текста можно получить жизнь и энергию. То есть то, ради чего стоит читать Библию, собственно.
— Это был первоисточник?
— Да, конечно. В начале, я не знал ни иврита, ни греческого, но суть была в том, что чтение приобщало к энергии, к жизни. И это было невозможно на мой взгляд без проводника. И третий учитель который меня собственно вывел на другой уровень церковный, внутренней церковной жизни, это архимандрит Виктор. Который открыл передо мной литургическое таинство, церковного богослужения, в котором происходит соединение небесного и земного. Не через слова и не через учения, а именно через живой опыт, "от сердца к сердцу". Дал почувствовать живое присутствие Бога в ритуале. И в этом для меня стало открытие христианства как пути.
— Как ты узнал о теме расстановок? Каков был твой первый расстановочный опыт?
— Конечно у меня была какая-то своя собственная жизнь до всего этого богословского. Но это пространство жизненное, в каком-то смысле как фуга, как контрапункт шло к церковной жизни. Я оставил университет, я уехал во Францию. И там я получил сильное переживание в одном из Бельгийских монастырей. Я понял, что я могу бросить биологию. Я пошёл в богословие и занимался этим. А потом у меня произошла цепь тяжёлых событий в жизни, начиная с 1991 года. Я потерял всех своих родственников. Каждый год у меня погибал один из них. И к 1999 году у меня остался только один старший брат. И я в этом плане погрузился в некое безысходное пространство, в котором мне хотелось просто уйти вслед за ними. Потому что, много людей ушло, была большая семья, последней погибла моя мама…
— Это всё были неожиданные уходы?
— Да. То есть это были всё непредсказуемые трагические ситуации, которые абсолютно неожиданны, которые нельзя просчитать. И конечно это создало для меня определённый фон, психологическим языком — это множественная травма потери, которая привела к расщеплению сознания, психики. Но она же и инициировала некоторую необходимость поиска какого-то лечения, спасения, выхода из этой безысходности. И я пошёл на работу Мэрилин Мюррей, работу с травмой, которую я считаю одной из самых ужасных. Она была одной из последних птиц 90-ых годов, которая залетела к нам из Штатов, она занималась тем, что обещала работу с травмой, но по факту просто ретравматизировала людей. Её методика, наверное работает, если есть длительная поддержка, сопутствующие люди и т.д., но они приезжали, за 3-х дневный семинар вводили людей в состояние перепроживания травмы, близкое к умопомрачению, в котором "колбасит" на всех уровнях и тонких и физических (по сути запускали "воронку травмы"). Но все равно я благодарен Мэрилин потому, что я увидел масштаб того, с чем я жил и пытался жить. И там же я встретил потрясающую женщину, огромных размеров, она училась расстановкам у Вебера, который приезжал сюда в те годы (2000). И я получил первую свою расстановку на кусочках бумажки, со стрелочками в какой-то библиотеке. Три безумных тётки мне сделали расстановку, и она действовала 10 лет. Благодаря ей я вышел из суицидного состояния. Запустился целительный процесс. Поэтому с тех пор я знаю, что не важно, кто и на чем делает расстановки. Если человеку нужно какая-то помощь: то Бог, поле, род, ему придут помощь и через трёх безумных тёток и кусочки бумажки — это не имеет значения. В этом смысле, как писал Хармс: "Жизнь победила смерть неизвестным науке способом". Это меня изумило, удивило, так, что я стал читать. Тогда же вышли первые книги Вебера "Порядки любви" и другие. И я стал читать запоем, и я понял, что это совершенно библейская картина мира. А я тогда читал лекции в трёх богословских вузах, писал статьи в энциклопедии и преподавал. Занимался плотно наукой. Преподавал у католиков францисканцев, у православных. Был плотный график. Я полностью переработал все свои лекции, и на мои лекции стали приходить толпы. Для меня были тогда две линии, которые пересеклись, и я считаю, что они очень связаны между собой. Это Буберовские тексты о диалоге, то есть, это "Два образа веры", "Гог и Магог" и т.д. И конечно же Хеллингера. Хеллингер перевернул моё сознание сильно, именно как философ, в первую очередь, как богослов. Я совершенно по-другому стал видеть глубину библейских текстов и это была настолько востребовано в народе, теми людьми, которые ходили на мои лекции, что ко мне стали подходить просить индивидуальных консультаций после лекций.
— Это философия, а как же практика?
Ответ: Вот тогда я стал понимать, что расстановки — это практическое богословие. Я тогда закончил учиться в Израиле, я ездил в Иерусалим. Там я познакомился с некоторыми раввинами, которые сохраняли традиции хасидской молитвы и танца, а также с некоторыми другими практиками из города Цфат (город, где была создана каббала), у которых я тоже учился… В общем, все эти встречи поколебали моё рационалистическое, научное и православное сознание. Особенно меня волновала тема смерти (что не удивительно), и я стал осознавать, что смерть не детерминирована, то есть человек не предопределён полностью. То есть его момент смерти не определён. И когда я увидел, что делал Хеллингер, как он работал с темами мёртвых, то для меня это стало входом в пространство, в котором библейские истории становились реальностью. И чудо христианского послания, что смерть преодолевается жизнью, становилось здесь и сейчас присутствующим. Не чем-то абстрактным богословским, или не моралистическими нормативами и идеологиями, и уж тем более не имеющим почти ничего к тому помпезному золотому посланию "солидный господь для солидных господ", которое можно наблюдать в церквях. Это сокрытая область жизни. Я жил в общинах и до сих пор общаюсь с людьми из христианских общин, которые вместе собираются, молятся и реально происходят изменения. Я вижу как расстановщик сейчас, я вижу что делает община, когда она собирается вместе, что делают молитвенные усилия, меняющие в каком-то смысле пространство осознанности человека. Это пространство включает в себя тех, кто исключён, если молятся например о умершем. Я помню, когда погиб парень в Риге, его сбила машина около протестантского молельного дома в момент богослужения. И пастор выбегает на улицу (а парня уже застёгивают в мешок), зовёт общину (это была община харизматов), они оттесняют врачей, берутся за руки, начинают петь молитвы и парень оживает.
— Это было на твоих глазах?
— Да. Это то, что я видел как действие молитвы.
— Ты там случайно проходил по улице?
— Нет, я там был не случайно (смеётся). Я знаю, как это происходит в поле. Люди создают пространство, в котором всё "случается" само собой. Я это же вижу в групповой работе на расстановках. Человек может не ощущать и не чувствовать, не понимать, что с ним происходит. И вот расстановка разворачивается, и вдруг человека посещает осознание, меняется лицо и тело. Меняется состояние, разумеется. А можно ничего не чувствовать, но что-от меняется на каузальном плане. Начинают происходить события. И все это, для меня раскрытие христианского пространства.
— Ты остановился на том, что люди стали приходить на лекции, а потом на консультации.
— А я, помятуя мою расстановку, проводил те консультации, расставляя беседу солонками, сахарницами, вилками. Потом умные люди сказали, почему ты не берёшь за это деньги? Если ты не берёшь за это деньги, ты обесцениваешь это, и ты девальвируешь возможности для этого человека. И тогда мне пришлось потратить полтора года, разбираясь со своим отношением к деньгам. Потому что в христианском пространстве — "это все не за деньги". И в этом плане ценно видеть, что деньги — это не про маммону (хотя и про это тоже), это про равновесие. В какой-то момент я ощутил, что стал слишком величественным. В этой величественности я практически одесную Бога Отца находился. И, конечно, есть здравые аскетические практики, где есть свои методики, как справляются с маниакальным безумием величия. Но брать деньги — это для меня один из способов не быть величественным. Потому что мне никто ничего не должен.
— Второй год ты разбирался с деньгами, хорошо. А потом что произошло?
— А потом началось возвращение Сатурна, как говорил один мой знакомый астролог. В 2008 году я написал кандидатскую диссертацию по философии и не стал её защищать. Я помню, это произошло на сессии ребалансинга. Потому что тогда, когда я стал консультировать профессионально в расстановках, я понял что моё тело меня предаёт. Я не чувствую себя. Я живу очень в узком диапазоне восприятия. Я стал замечать, что со мной происходит что-то в результате расстановочной работы или помощи кому-то, а я не понимаю, что это, я себя не ощущаю. Я ощущал себя как воздушный шарик на ниточке, абсолютно не заземлённый. И тогда я встретился (опять же это неслучайно было) с человеком по имени Андрей Степанов, который познакомился потом с Леной Веселаго, и они даже какое-то время вместе поработали. И благодаря Андрею (он мне предложил курс ребалансинга, и я согласился) я понял, что мне нужно заниматься телом. Там был смешной эпизод, в процессе ребалансинга я ощутил, на одной из сессий, что в полный рот нажрался… картона с клейстером. И я там чуть не блевал, у Андрея на столе.
— В смысле?
— Было ощущение, что все библиотеки, которые я начитал, тысячи книг, которые я сожрал в разных точках мира, они из меня вылезают. На этом моя диссертация закончилась. (Смеётся). С тех пор я испытываю большую благодарность к Андрею, который сказал "хватит, на клейстере далеко не уедешь, давай займёмся человеческим чем-то". Я тогда продал свою квартиру, купил участок земли, построил дом. Ушёл практически со всех преподавательских должностей, кроме Высшей Школы Экономики, где я, собственно, и встретил свою жену. Мы тогда как раз работали в 2008 году, когда у меня все эти трансформации начались, очень мощные, я вместе с Ларисой Долгих как раз стал вести расстановочную лабораторию, и мы 2 года вели лабораторию вместе с ней в паре. Потом мы оба дорасставлялись, я до своей жены Варвары, а она встретила некоего итальянца. Она уехала к нему в Милан, а я с Варварой здесь остался. Мы поженились. Лаборатория просуществовала, в общей сложности, лет 5 наверное. И тогда параллельно с этим ещё был один важный фактор профессиональный. После того как я получил внутреннее согласие от своей души и от церкви в лице своего духовного наставника на расстановочную работу, и стал этим заниматься, я пошёл на курс по травмотерапии к Маше Егоровой. Там много чего происходило, но самое главное, это меня вывело к процессуальной терапии. Я понял, что мне хочется развиваться в этом направлении, но идти по пути традиционного шаманизма и ехать в Хакассию, получать посвящение от потомственных шаманов я не хочу. Потому что это сопряжено с принятием тех традиций, к которым я органически не отношусь. У меня нет предков-шаманов, родовых духов, которые переходят из поколения в поколения. Меня туда не вело. А традиции городского шаманизма Майкла Харнера, они очень хорошо очищают традиционную шаманскую культуру, сопряжённую с огромным количеством табу, разных магических практик и т.д., они освобождают от этнической принадлежности.
— Настоящий шаман, который получил посвящение, он… вроде как военнообязанный?
— Да, в этом смысле, он военнообязанный очень небольшого государства. А именно — своего племени. В этом смысле племенной характер шаманизма, является его благословением и ограничением. И тогда мне открылась процессуальная терапия Арнольда Минделла, у нас здесь есть замечательная его ученица Ирина Зингерман, которую я считаю одной из самых важных учителей для меня. Через неё я познакомился с самим Арнольдом Минделлом и был у него на семинарах. Я увидел, насколько процессуальный подход расширяет расстановочное восприятие. Я долгое время в процессуальной тусовке был единственным расстановщиком, на которого показывали пальцем мол вот эти идиоты, директивные из себя все такие. Ну представление людей о расстановках в основном через Бурняшева и Хеллингера. У Хеллингера не забалуешь. А Бурняшев, ну… у него есть такой психотерапевтический взгляд на расстановки. Поэтому для меня это был большой вызов, потому что расстановочные процессы которые я наблюдал, если упираются в препятствие, то ты почти ничего не можешь сделать. По сути, если энергия перестала двигаться, то либо человек ещё не готов к этому, либо ты сам, как расстановщик, не готов. И ты мало что можешь сделать. Процессуальный подход в этом смысле говорит, что можно сделать. Ты можешь танцевать на этом краю, ты можешь танцевать здесь, через раскачивание разных образов, через отыгрывание, через игру, через снижение значимости и важности. Потому что расстановки все делают с торжественным выражением лица, мы как бы сидим, медитируем, "открываемся полю", "пустая середина" и не очень… "Я удерживаю пространство, чтобы не снесло группу". Там часто проявляется определённая гигантомания.
— Она связана с тем, что мы в расстановках входим в такие истории, в которых не забалуешь и не посмеёшься?
— Да. В процессуальной работе ты тоже входишь в те же самые тяжелейшие истории, потому что если человек приходит к процессуальному терапевту и говорит "у меня болит спина", и мы начинаем работать со спиной, то естественно усиливая этот симптом, применяя методики процессуального подхода, мы оказываемся в том же самом полевом пространстве. Те же самые встают мамы и папы, их предательство, конфликты, бабушки и дедушки, которые эту проблему не переварили. Но в процессуальном подходе есть то, что я считаю, является гениальным дополнением для расстановочной работы, существует возможность сняв эту значимость, серьёзность ситуации, посмотреть и отыграть разные стороны. Посмотреть на что похожа эта бабушка. Если я становлюсь этим симптомом, а не выхожу на бабушку, и работаю лишь с энергией симптома, зная, что за ним, допустим стоит бабушка точно, я могу, сохраняя уважение к бабушке, не оскорбляя и не улыбаясь, никак в её направлении, работать со старой болью. И я, разыгрывая эту ситуацию, я в игровом формате могу уловить, что за движение энергии там. И не привязываюсь к фигурам. Не рассказывая историй о своём роде, я могу эту энергию в каком-то смысле почувствовать вне зависимости от ужаса сопровождающей истории. Да, стойкость моей бабушки предположим, прошедшей войну и страшные мирные годы, она может только завораживать, поражать и только сделать "Ку" остаётся. И даже если я не готов делать это "ку", если бабушка, предположим, была сволочью по жизни. Может быть, благодаря этому и выжившая, потому что смогла кого-то пустить под рельсы вместо себя. От ужаса этой истории я замораживаюсь, потому что я никто, я карлик перед этими гигантскими событиями прошлого. Но вот если я иду в энергию этой истории и раскручиваю с помощью процессуальных и шаманских техник именно энергию, то я могу ощутить этот лёд, стержень, железо в этих людях. Могу что-то ощутить внутри себя, что-то сообразное этой бабушке. Не называя её. Я тогда обхожу такие трудновоспринимаемые вещи. И потом у меня будет больше ресурсов, чтобы вернуться и склониться перед бабушкой и сказать: "Да, конечно, ты старая карга и сволочь, но я тебе безумно благодарен, потому что я жив. Я этому могу у тебя научиться. И слава Богу". Но для того чтобы сделать это с самого начала, меня не хватит. Погуляв в этой силе, погуляв в этом вкусе энергии, которая может горы свернуть, сделать ужасающее что-то, я могу с чем-то примириться. Особенно если работать с каким-то исключительно тяжёлым больным. Ужас, порождаемый смертью от рака близкого родственника, например. И тогда я стал понимать, что эти вещи надо соединять. Все лаборатории, 2 года еженедельных занятий, они были посвящены тому, что я экспериментировал, я повышал, по сути, квалификацию. Я учился соединять вот эти два разных подхода. Делать процессуальные расстановки или расстановочные процессы запускать, другими словами.
— При том, что были лаборатории, у тебя собственные группы были?
— Конечно. Когда число желающих получить свои расстановки зашкалило и не могли в процессе лаборатории реализоваться, конечно у меня долгое время были эти группы. Я пытался работать в паре с разными людьми, но это был неудачный эксперимент. Мы быстро завершали сотрудничество. Стало понятно, что расстановщики — они как пауки, вдвоём не живут. Очень редко. Единственный позитивный опыт у нас был с Ларисой Долгих, хотя он тоже был не безоблачным, был достаточно сложным.
— Было разделение труда?
— У нас было так, часть расстановки она делала, а часть я. И это было не совместное, в плане действий. Может поэтому мы так долго вместе и продержались, потому что разделяли как-то работу.
— Может потому что вы оба тогда только начинали?
— Ну мы не начинающие были тогда уже. В 2008 году я уже 8 лет занимался, Лариса тоже достаточно долго, даже больше меня. И у неё ученический стаж, она моталась за Хеллингером с 2000 года. И в этом плане её опыт был гораздо больше, чем у меня. Именно ученический опыт. Расстановки она делать тогда только начинала, поэтому ей было важно, чтобы кто-то был рядом. А я был безбашенный, не учился в таком количестве как она. Вот… а последнее время, последние годы мне перестала быть интересной групповая работа, потому что я понял, что в групповой работе я начинаю гонять собственные энергии, собственные темы. А так как группа раскручивает большую энергию, то при отсутствии мастерства на групповой энергии можно выехать очень легко. Какие-то вещи проталкиваются силой или тебя сносит ресурсом группы. И мне стало не очень интересно. Я понял, что я какие-то вещи не чувствую. Что-то произошло, а что, я не понимаю. Я ощущаю, что я не контактирую с тем, что происходит. Я могу не контролировать это, но контактировать. А здесь я не контактирую, и это не правильно, не честно по отношению к клиентам.
— Не честно — это не признавать этого?
— Я-то не признавал этого, я надувал щеки и говорил: "Да, да. Я чувствую здесь и вижу определённую проблему". И к тому же мне было важно научиться и прочувствовать именно какие-то очень тонкие вещи. Плюс к этому я понял что-то про шаманские практики. Чем вот я сейчас занимаюсь из серьёзных вещей, это возвращение частицы души. В этом смысле то, что я сейчас делаю, это этап и период, когда мне интересны тонкие, филигранные взаимодействия с клиентом. Чтобы я отслеживал, понимал и чувствовал, оставаясь в контакте все время. И мне стало интересно, последний год я стал пристальное внимание уделать слепыми пятнам. Я летом провёл международную школу. Началось с того, что я был приглашён в Испанию провести семинар. Какая-то клиентка уехала в Испанию и там набрала для меня группу, чтобы я провёл семинар. Я съездил туда, мне очень понравилось. Море, коттедж, они там все приготовили. Я понял, что когда работа проходит в таких условиях, мне это очень нравится. И я понял, что я хочу как-то к такому стремиться. А потом я решил сделать объявление, что летом провожу школу для расстановщиков по работе со слепыми пятнами. И работаю, обучаю соединению процессуального подхода с расстановочным. Откликнулось несколько человек, кто-то из Америки, Испании, наши российские. Я поставил условия, что беру не больше 6 человек. И с каждым 2 предварительных модуля индивидуальной работы по два дня. Я им сказал, что мы будем работать со слепыми пятнами. С вашими слепыми зонами, которые вас влекут в расстановочную работу. Мы с каждым проработали, они поняли, что слепые области очень большие. Я сказал, с этим вам пока в терапию нужно к своему терапевту, а за учёбой расстановочно-процессуальному подходу в следующем году. Год на личную терапию, потому что иначе бесполезно, так как люди будут гонять свои собственные картинки. В этом смысле школа была удачной и не удачной одновременно. Удалось провести индивидуальные модули всем и даже два групповых. Но групповые модули были скомканы, потому, что реальный запрос тех кто пришёл учиться, был не на то чтобы научиться соединять расстановки с процессуальной терапией, а чтобы поработать с их травмами и жизненными темами.
— Но ты же и заявил про работу со слепыми пятнами? Никто после этого не перестал быть расстановщиком?
— Одна девочка все-таки вернулась в дизайн. Сейчас, я последние полгода вообще почти группами не занимаюсь, кроме шаманских. Потому что контакты группы, например, с животными силы хорошо идут. Все остальное в индивидуальном формате. Мне интересно смотреть, изучать, повышать свою квалификацию в смысле тонкостей восприятия. Вот только сейчас вновь стал какие-то клиентские группы проводить, но очень редко и после каждой очень долго обдумываю и проживаю полученный опыт.
— Как ты чувствуешь, куда твой путь ведёт дальше? Будут ли там расстановки или другие практики?
— Я от расстановок не собираюсь уходить, но я вижу свою школу. Но школа именно как схола, не как "последователи Евгения Молодова". А схола как некая система взглядов, которая требует развития, для которого нужны те, которые могут посмотреть такими взглядами и развивать их. То естьав это в каком-то смысле не для студентов, а для зрелых консультантов. Которые имеют свои собственные проработанные методики, чтобы они могли развивать какие-то свои взгляды. У меня есть некоторые амбиции на то, что то, что я делаю — уникально в каких-то вещах. Но, в том, что я делаю есть одна проблема. Во всех этих школах "полевых искусств", условно говоря, неких полевых практик, в них бОльшая часть учителей работает собой. Своей личностью. Только личные достижения Берта Хеллингера, дают ему возможность сидеть на стуле ровно и лишь что-то говорить, и тогда меняется всё. Его проработанность такая, что он работает своей фигурой, своей личностью.
— Он же не заявляет, что у него есть ученики?
— Да. В этом смысле предельно честен. Но если взять других расстановщиков, кого-то из серьёзных, интересных и самобытных, у которых вроде как есть ученики. То там есть большой зазор между учителем и учениками. Не потому что учитель и ученики слишком сильно различаются или учитель не передаёт знания. А потому что учитель работает своими собственными, только его эксклюзивными наработками. Вот я 20 лет занимался библейскими текстами, медитировал на Тору и так далее, и я это использую бессознательно в работе с клиентом. И поэтому там происходит то, о чем я говорю. Там работает "сарафанное" радио. Но я не могу передать этот опыт кому-то другому.
— А как насчёт передачи опыта не вербально, не логически, а через инициацию?
— Для меня сейчас стоит вопрос, как я могу передать возможности моих наработок другому человеку без того, чтобы заставлять его учить иврит, ходить десятилетиями в храм и т.д.? И я понимаю, то, что мне приходит в голову, я могу разделить с таким коллегой, который в своей области тоже много достиг. Я могу сказать: "Смотри, можно взглянуть на какую-то проблему другим образом". И предоставить ему модус восприятия. Определённый способ видения. И тогда он сможет внутри своего собственного мастерства этот способ видения развить, и сказать, что он глядя сквозь эту "дырочку" видит то и то. И вот тогда это расширит меня. Тогда это будет схола. Обучение, в котором все обучаются. В первую очередь я. Почему я с удовольствием взаимодействую с Леной Веселаго? Она меня до сих пор периодически приглашает провести семинары. Она пытается это сделать. Она одна из немногих, кто что-то делает в этом направлении. Честь ей и хвала. Я её поддерживаю в этом. Я ей говорю о том, что у неё есть уникальный дар писать о расстановках так, что это "вкусно". Но она создала такой язык из которого очень сложно выбраться.
— А если не через язык, то как?
— Никак. Имеет смысл искать правильный язык. Но это не работа одного человека. Лена делает то, что может на пределе своих возможностей и честно это делает. Я её уважаю за это. Но есть язык немецкой философии, на котором Хеллингер вырос. Есть язык богословия и много других языков. Лена, конечно, не обязана этим всем владеть. И повторюсь, я её уважаю за то, что она делает. Но я буду ей противоречить. И я этим периодически занимаюсь. Потому что то, что я воспринимаю в полевой практике, это я описываю языком философии или богословия.
— Это плохо клеится к формату Фейсбука.
— Вот. В этом проблема. В формате Фейсбука поля тоже получаются короткими. Я даже у себя в Фейсбуке поместил одну публикацию. Когда взяли стрёкот кузнечиков растянули во времени и замедлили, там получилось дивной красоты ангельское пение. Это то, что происходит с нами, когда мы занимаемся короткими мыслями, которые высказываются внутри Твиттера за 120 знаков. Коротенькие мысли, как у Буратино, не позволяют увидеть большую волну, внутри которой действует божественная сила. Когда мне говорят, Евгений, а почему ты свою сессию делаешь 2–2,5 часа? Ведь 40 минут, максимум 1 часа достаточно? Я говорю: "А что за 40 минут можно прожить?" Они говорит, можно прожить всё. Я говорю, головой может и всё, а пузиком? У пузика собственные ритмы, ему нужно минимум 1,5–2 часа, а обычно 2,5 часа. Это вот такая волна чувственная, она длинная. И в этом засада и проблема для расстановщика. Чтобы произнести правильную фразу Хеллингера, например: "ты больше, я меньше", я должен прожить эту фразу, увидеть величину того, перед кем я меньше. Это огромный путь. И это большое замедление. И если я скажу каким-нибудь слоганом из фэйсбука, то в этот момент я пролетаю мимо. Я отказываюсь от продуктивного замедления. Потому что только продуктивное замедление позволят ощутить медленное движение больших систем, особенно тех, которые больше чем любая родовая система. Например система деревни, в которой произошло какое-то событие в моем роду. Или система под названием "исторический период", допустим 20 лет, включающие войну. Понятно, что это не для работы на час.
— Если все-таки вернуться к языку и попробовать описать неописуемое. То, на твой взгляд, чем работает расстановщик и как он работает? Как происходит исцеление? Клиент пришёл одним, а ушёл совсем другим человеком. С ним что-то произошло с помощью расстановки. Что в расстановках самое важное? Важное в этом процессе? Ведь не фраза, не методы?
— Да. В этом смысле техники нужны, но обычно если техника сопровождает копирование фраз, тогда это бессмысленное занятие. Нужно, чтобы расстановка работала как совокупность движения, фразы, энергетического воздействия. В Иврите есть слово "давар" — которое означает слово. Слова царя — дварим хамелех. Слова царя означает так же — дела царя, вещи царя, мысли царя. "Дварим хамелех" — это всё это вместе. Когда говорят о первой строке книги Нового Завета Евангелие от Иоанна — писал это еврей на грече
