Фауст, как голос эпохи
Каждая эпоха имеет своих героев. Это не только те, с кого берут пример, но те, в которых выражается дух эпохи, её глубинные проблемы и вопросы, её искания и попытки ответа. Это мифологические образы, в которых мы узнаём самих себя. Имея древние корни, они каждый раз облекаются в новые одежды, чтобы быть понятными современному им человеку. Один из таких героев — доктор Фауст. Удивительно, но история чернокнижника, жившего в XVI веке то ли в Праге, где до сих пор показывают его дом, то ли в Гейдельберге, то ли где-то ещё, так заинтересовала многих прославленных писателей, среди которых Кристофер Марло, Готхольд Лессинг, Иоганн Гёте, что они посвятили этому герою едва ли не лучшие свои произведения. Их Фаусты не похожи друг на друга, да и смысл, который они вкладывали в свои произведения у каждого свой. И тем не менее…
Мы коснёмся здесь только одного из них — трагедии Гёте, возможно, наиболее глубокой и загадочной из всех. И, не претендуя на полноту и законченность, попытаемся лишь прикоснуться к магическим образам его главных героев, чьё очарование испытали благодаря Гёте многие поэты, философы, художники.
Гёте писал эту книгу почти всю свою жизнь. В ней духовная исповедь человека эпохи, к которой все ещё принадлежим и мы. В ней переплелись мотивы античных мифов и ветхозаветные сюжеты, в ней звучат легенды Средневековья, чувствуются идеи Эпохи Возрождения и мысли античных натурфилософов. Фауст — это Ахилл и Ясон, Адам и Иов, Соломон и Христос, Данте и Леонардо. Но всё это цельно и органично подчинено одной тайне — Судьбе и Пути Человека. Нашим бесконечным исканиям, взлётам и падениям, за которыми угадывается одно великое стремление. Вечной трагедии Человека, трагедии двойственности человеческой души, распятой между небом и землёй. Блужданиям во тьме в поисках света. Это гимн величию человека, и это же комедия нашей обыденности.
Между Небом и Землёй
Итак, доктор Фауст. Маг и чародей, продавший душу дьяволу ради… действительно, ради чего? Может, ради богатств или наслаждений, ради власти или непомерных амбиций? В средневековых легендах именно ради этого, но у Гёте совсем не так… Но начнём по порядку. В начале книги звучат два пролога, один "в театре", т.е. на земле, второй — "на небесах". Это уже задаёт определённую двойственность всему повествованию. Да и сами эти прологи содержат в себе глубокую двойственность.
Первый — "театральный" можно было бы отнести к удачному сценическому ходу. Однако возможно, что Гёте имел в виду не только это. Возможно, речь идёт о театре, в котором находимся все мы, та мировая сцена, на которой разыгрывается наша человеческая драма… Поэт и комик спорят о том, что нужно зрителю: возвышающая душу поэзия или что-нибудь "попонятнее", вечное или сиюминутное. Вопрос остаётся открытым, но в споре ставит точку директор театра, задавая тем самым масштаб действия:
Весь мир на сцену поместите,
Людей и тварей пышный ряд —
И через землю с неба в ад
Вы мерной поступью пройдите!
В "Прологе на небесах", где действуют персонажи, подобные уже упомянутым, и очень похожем на начало библейской Книги Иова, это двойственность Неба и Земли. Архангелы славят Бога и красоту Его Творения. Мефистофель сетует на худые земные дела. И есть третье, что объединяет две эти противоположности — Бог, объемлющий и небесное и земное. Но что же беспокоит Мефистофеля?
Мне нечего сказать о солнцах и мирах:
Я вижу лишь одни мученья человека.
Смешной божок земли, всегда, во всех веках
Чудак такой же он, как был в начале века!
Ему немножко лучше бы жилось,
Когда б ему владеть не довелось
Тем отблеском божественного света,
Что разумом зовёт он: свойство это
Он на одно лишь смог употребить —
Чтоб из скотов скотиной быть!
Характеристика не из лестных. Грубовато, наверное, но по существу и звучит очень современно. Впрочем, намного раньше Августин Блаженный в своей "Исповеди" также писал: "Если бы Адам не отпал от Тебя, не излился бы из его чрева этот морской рассол, род человеческий, предельно любопытный, неистово надменный, неустойчиво шаткий".
"Боже, и это он про нас?" — спросит кто-то. "Да", — кивнёт устало Боже… Этим определением задаётся одна сторона трагедии. Но всё же Бог вступается за человека и приводит в пример Фауста, о котором говорит, как о своём рабе. И это очень важно, так как этими словами Бог утверждает, что Фауст (можем предположить, что и мы в его лице) хотя его и называют безбожником, не покинут Богом, что всё, что он делает, все его метания и искания, о которых сетует Мефистофель, это часть божественного промысла:
Господь
Он мой раб.
Мефистофель
Но не такой, как все; он служит по-иному;
Ни пить, ни есть не хочет по-земному;
Как сумасшедший, он рассудком слаб,
Что чувствует и сам среди сомнений;
Всегда в свои мечтанья погружён,
То с неба лучших звёзд желает он,
То на земле — всех высших наслаждений,
И в нём ничто — ни близкое, ни даль —
Не может утолить грызущую печаль.
Господь
Пока ещё умом во мраке он блуждает,
Но истины лучом он будет озарён;
Сажая деревцо, садовник уже знает,
Какой цветок и плод с него получит он.
Мы увидим далее, что Мефистофель с предложением своих услуг Фаусту действует с благословения Господа. В этом смысле известная фраза, которой он представляется Фаусту, и которую взял эпиграфом к своему роману Михаил Булгаков, приобретает весьма глубокий смысл:
Часть вечной силы я,
Всегда желавшей зла, творившей лишь благое.
Итак, приключение начинается, и хотя судьба ничего о том не ведающего Фауста уже предрешена словами Господа, ему ещё предстоит прожить её, возможно, так же, как проживаем её и мы с вами…
Я отрицаю всё — и в этом суть моя…
В Мефистофеле, опираясь на средневековые легенды, мы поначалу без труда узнаём "классического чёрта", впрочем, он и сам представляется племянником известной змеи. Дух Отрицания, так рекомендуется он Фаусту:
Я отрицаю всё — и в этом суть моя…
Короче, всё, что злом ваш брат зовёт, —
Стремленье разрушать, дела и мысли злые,
Вот это всё — моя стихия.
Как и вся средневековая дьявольская братия, Мефистофель хром — верная примета чёрта. Всё ясно, добро и зло, вечная борьба… но не так всё просто у Гёте. Во второй части "Фауста" при встрече с античным сфинксом, тот даёт Мефистофелю такую характеристику:
… Ты — парадокс сплошной.
Ты это то, в чем с силою одной
Нуждаются и праведный и грешный:
Один, чтоб злу всегда сопротивляться,
Другой, чтоб злу всецело подпадать.
Дух сомнения и неверия, он вовсе не выступает против Бога, скорее, помогает ему, испытывая человека на прочность. Это сближает Фауста с многострадальным Иовом. Насколько крепка вера, а значит, насколько крепка связь человека с Богом. Насколько мы готовы следовать на практике своим идеям, мечтам, когда наш рассудок, взяв себе в союзники наши страхи и привычки, нашёптывает нам о бессмысленности любых усилий, любых духовных стремлений, призывая жить лишь земными желаниями. Но, возможно, будучи подчинённым более глубокому — вере, обитающей в сердце, он даёт способность познавать мир и эффективно действовать в нём.
Ах, две души живут в больной груди моей…
А что же наш доктор? Мы уже слышали, что думает о нем Мефистофель. А вот что говорит он сам:
Я философию постиг,
Я стал юристом, стал врачом…
Увы! с усердьем и трудом
И в богословье я проник, —
И не умней я стал в конце концов,
Чем прежде был… Глупец я из глупцов!
Этими словами начинается собственно повествование. Этим воплем начинается трагедия Фауста — человека разочарованного в том, что он достиг, разочарованного самим собой и миром, человека ищущего и не находящего, вопрошающего и не слышащего ответа… Но чего хочет Фауст? К чему стремится? К ещё большему уму? Скорее, к совсем иному. Фауст разочаровывается в книжной науке, неспособной дать удовлетворение его душе (в этом ему противопоставлен его ученик — Вагнер, упивающийся книжной премудростью). Он обращается к магии и созерцает знак Микрокосма, в котором открывается внутренняя сокровенная жизнь Природы. Однако созерцание не способно удовлетворить его, он хочет соединиться с этой жизнью и жить ею, но не может этого сделать.
Его душа двойственна, подобно душе античного героя, сочетающей в себе земное и небесное, и который, живя на Земле, должен заслужить Небо:
Ах, две души живут в больной груди моей,
Друг другу чуждые, — и жаждут разделенья!
Из них одной мила земля —
И здесь ей любо, в этом мире,
Другой — небесные поля,
Где тени предков там, в эфире.
Этими словами Фауста задаётся исходная точка пути человека к божественному. В начале его — человек, в ком борются ангельское и мефистофельское, в конце — Божество, объемлющее и соединяющее все противоположности, Живой Микрокосм — целостность, гармония внутренняя и внешняя, к которой стремится Фауст. Но сейчас душа его разорвана между высочайшими стремлениями, равняющими нас с божеством и осознанием собственного ничтожества, собственного несовершенства и тщеты всех наших стремлений и усилий. Не так ли бывает и с нами, не то ли подчас чувствуем и мы? Не узнаём ли мы себя в этих словах Фауста:
Увы, лишь дух парит, от тела отрешась, —
Нельзя нам воспарить телесными крылами!
Но подавить нельзя подчас
В душе врождённое стремленье —
Стремленье ввысь, когда до нас
Вдруг долетает жаворонка пенье…
И разве вернувшись с этих духовных высот мы, глядя вокруг, на текущую как прежде жизнь, мы не чувствуем разочарования и пустоты обыденности? Если да, то Фауст живёт и в нашей душе. Это фаустовское стремление души, прикованной к миру чувственному, миру материальному, миру обыденному, её стремление к неизвестному и ещё непознанному. И тогда до боли знакомо звучат слова Фауста:
К высокому, прекрасному стремиться
Житейские дела мешают нам,
И если благ земных нам удалось добиться,
То блага высшие относим мы к мечтам…
Забота тайная тяжёлою тоской
Нам сердце тяготит, и мучит нас кручиной,
И сокрушает нам и счастье и покой,
Являясь каждый день под новою личиной.
Нам страшно за семью, нам жаль детей, жены;
Пожара, яда мы страшимся в высшей мере;
Пред тем, что не грозит, дрожать обречены;
Ещё не потеряв, мы плачем о потере…
Приближаясь к кульминации кризиса, внутреннему перевороту Фауст говорит о пустоте мира, в котором он не может найти себя. В обыденности Фауст видит лишь игру, неспособную его увлечь — богатство, любовь, власть — всё это слишком мало и ничтожно для его стремлений, но тогда что же может их удовлетворить?
Тот бог, который жив в груди моей,
Всю глубину её волнует:
Он правит силами, таящимися в ней,
Но силам выхода наружу не дарует.
Это один из главных вопросов Фауста, и, возможно, многих из нас. Да, все мы можем жить, да, кстати, и живём в этом мире, с которым нас связывают множество наших желаний, потребностей, страхов. Мы едим, пьём, работаем или учимся… Возможно, даже, что это нам нравится. Однако в чем мы найдём подлинное удовлетворение, что даст нам ощущение полноты жизни? Не самые ли глубинные наши стремления и мечты? Не их ли воплощение? И если мы не находим им возможности осуществиться, то что же нам делать с ними, и что же нам делать с собою? Так начинается новая жизнь Фауста:
Но больше всех тебя отныне,
Терпенье пошлое, кляну!
Я слышу весть, но не имею веры!
Но речь здесь идёт не только о знании и о желаниях. Фауст знает, он более глубок, чем многие, странно лишь то, что это не спасает его от разочарования, более того, не смотря на свою искушённость, он доходит до порога смерти, уже поднимая бокал с ядом, чтобы убить себя самого, тем самым отрицая жизнь — жест уже поистине мефистофельский. Что же спасает его? Звук пасхального колокола возвращает в нем далёкие воспоминания о том, что он утратил на своём пути.
О нет! Не сделаю я рокового шага:
Воспоминанием все муки смягчены!
О звуки дивные, плывите надо мною!
Я слёзы лью, мирюсь я с жизнию земною!
Он возвращается к жизни под "хор учеников" выводящий трагедию Фауста из плоскости переживаний одной личности в сферу общечеловеческую, глобальную:
Здесь мы томимся все
В тяжкой борьбе!
Сердцем стремимся все,
Боже, к тебе!
И так же, как хор воспевает Христово Воскресение, в финале трагедии будет воспето воскресение Фауста, умершего на земле, и вознёсшегося на Небо. Но это будет в финале. А сейчас трагедия Фауста в безверии. Он знает, но ему не хватает веры. Может быть той самой, которой обладает, при всей её наивности, его возлюбленная Гретхен. Не случайно она так легко и естественно угадывает природу Мефистофеля. Это ещё одна ключевая двойственность этой трагедии, двойственность ума и сердца. Нет, Фауст вовсе не "безбожник", не "чернокнижник", не "атеист эпохи Просвещения", вопрос веры в Бога для него очень и очень серьёзен:
Назвать Его кто смеет откровенно?
Кто исповедать может дерзновенно:
Я верую в Него?
Кто с полным чувством убежденья
Не побоится утвержденья:
Не верую в Него?
Но может быть, его вера слишком абстрактна, и ей не хватает жизненности, той естественной силы, которая может родиться только в сердце, где две наши души соединяются в одно целое:
А я — я слышу весть, но не имею веры!
Меня ли воскресить? Могу ли верить я?
А чудо — веры есть любимое дитя!
Стремиться в мир небес, откуда весть нисходит,
Не смею я; туда пути мне нет…
Так ради чего заключает пари Фауст с Мефистофелем? Не ради благ земных, они не нужны Фаусту, он слишком хорошо понимает их цену:
Плоды, гниющие в тот миг, когда их рвут,
И дерево в цвету на несколько минут!
Он ищет гораздо большего, чем удовлетворение сиюминутных страстей и желаний. Разочаровавшись в пути знания, он хочет действовать, хочет жить, он жаждет "припасть к сосцам природы", жаждет погрузиться в жизнь, чтобы слиться с нею:
Не радостей я жду, — прошу тебя понять!
Я брошусь в вихрь мучительной отрады,
Влюблённой злобы, сладостной досады;
Мой дух, от жажды знанья исцелён,
Откроется всем горестям отныне:
Что человечеству дано в его судьбине,
Всё испытать, изведать должен он!
И вот здесь в этом поиске опыта Фаусту помогает его "беспокойный спутник" Мефистофель. Ведьминым зельем будит он в нём силы и стремления, своего рода энтузиазм, своими чарами придавая предметам этого мира иллюзию ценности. И суть их пари в том, что Фауст клянётся, что ничто в этом земном мире не сможет дать ему такого чувства полноты, такого счастья, что он захотел бы остановить это "прекрасное мгновение", продлить его как можно дольше. Ибо для него это означает рабство, пленение земным, преходящим. Он клянётся, но в загадочном финале своего земного пути он нарушает свою клятву.
Чья жизнь в стремлениях прошла…
И, может быть, самая большая его трагедия в том, что он так и не обрёл веры в стремлении к "миру небес". Он крепко стоит на ногах, армия лемуров (возможно, символ нашего физического тела) трудятся над воплощением его проекта. Да, наверное, очень нужного, но… очень земного:
Достаточно познал я этот свет,
А в мир другой для нас дороги нет.
Слепец, кто гордо носится с мечтами,
Кто ищет равных нам за облаками!
Да, он уже не вопрошает, как в начале своего пути, о смысле мечтаний. Он больше не вызывает духов. Возможно поэтому та самая "тайная забота", которую он когда-то проклял, является к нему и ослепляет его. И слепцом оказывается он сам, уже не видя и не понимая реального значения того, что происходит, слыша в стуке лопат своих гробовщиков шум великого строительства…
И всё же (всем чертям назло, в прямом смысле этого слова) внутри него "всё ярче свет горит", он оправдан Богом, его душу забирают ангелы. Мефистофель остаётся ни с чем. Сбывается предсказанное Господом в прологе. И великим торжественным гимном, подводящим черту земной жизни Фауста, звучат последние слова трагедии в исполнении "Мистического хора":
Всё быстротечное —
Символ, сравненье.
Цель бесконечная
Здесь — в достиженье.
Здесь — заповеданность
Истины всей.
Вечная женственность
Тянет нас к ней.
Фауст спасён, ведь жизнь его "прошла в стремлениях", поёт хор ангелов, вознося его душу на небеса, ведь за него "самой любви ходатайство не стынет". Душа Гретхен становится его проводником в высшие сферы. Там они соединяются, там продолжается их путешествие. Может быть, именно к этому в действительности стремился Фауст, сам того не понимая?
Не спасает ли это и нас? Пусть даже заблуждаясь и совершая ошибки, но стремиться, искать свой далёкий идеал, скрывающийся под многими и многими обличьями? Может быть…
